Чтение онлайн

А какого цвета радуги висели здесь над крошечными пенными водопадиками? Фиолет, ультрамарин — синеватые смещенные оттенки, любой физик сказал бы, что такого просто не может быть. Но Трифонов не был логиком, он просто по-детски радовался всему, что здесь видит.

Красивая в этих снах была земля. И все же что-то с ней было не так. Что-то пришло, непонятное, чуждое, и… испоганило эту землю, подмяв ее под себя и перестроив под свои нужды. Эта неясная сила вписывалась в чудный туманный мир так же изящно, как тракторная, выпирающая мокрой глиной, колея в цветущий васильково-клеверный луг.

Это давило. И куда сильнее невидимой крыши над головой.

Вот, что снилось Никите Трифонову, пятилетнему сыну своей матери. И даже ей не мог он поведать о том, что его гнетет. Мог лишь плакать по ночам и просить не выключать лампу. Только она — трепещущая световая бабочка, совсем слабая, защищала его от окружающей тьмы.

Тот, похититель, он был посланец захватившей туманной незримой силы. Никита был в этом уверен и больше всего на свете боялся, что сила эта, каким-то образом сумеет прорваться сюда, в город. И вот тогда наступит Исход.

И тогда никто не спасется.

Васек набрал воздуха в грудь и заорал:

— Доберусь до тебя!!!

Нервное эхо пугливо шарахнулось на тот берег и обратно, округа взвыла:

— Тебя… тебя… тебя… — словно это до него, Васька она должна теперь добраться.

Мельников помолчал, потом рявкнул:

— И убью! Слышь! Совсем убью!!!

— Ую… ую… — ответили с реки.

Сама же Мелочевка, равнодушная к крикам, лениво текла под мостом. По ней плыл разный мусор — отбросы, гости из дальних стран. Хлам-путешественник. Он вплыл в поселение, пересек городскую черту, и также выплывет, если повезет не застрять у плотины.

Васек был не гордый, уподобился бы и мусору, лишь бы удалось сбежать из города. Да вот не получалось это, пробовал Василий. Речка сегодня была темная, мрачная, даже на взгляд очень холодная. Воды ее были черно-свинцовые, отбивавшие всякое желание искупаться.

Начинало вечереть — сумерки наступали все раньше и раньше, по мере того, как август, не слишком побаловавший горожан теплом, увядал. Скоро осень, говорило все вокруг, и лето дышит на ладан.

Вот и сегодня погодка была уже скорее осенняя, чем летняя — низкие лохматые, раздувшиеся от ледяной влаги, тучи скребли обвисшим брюхом по старой заводской трубе, скрывая погасшие после темного прилива глаза-фонари. Вот-вот прорвется туча об острую трубу и хлынет вниз на притихшую землю поток холодной воды. Затопит все кругом, как тогда, когда в центре обрушилась водонапорная башня. Уплывут вниз по течению собачьи трупы и пустые канистры, оставшийся после переезда мусор и картонные стреляные гильзы, чья-то мохнатая шерсть и замершие от нехватки топлива автомобили. Достигнет это все реки и поплывет дальше, к плотине, где и соберется в кучу, в причудливейший аляповатый коллаж.

Но нет, крепкие тучи прочны. Не обрушат водяной поток — будут потихоньку цедить на головы горожанам.

С реки дул резкий порывистый ветер, что делал мелкий дождь еще более противным. Васек промозг и тщетно кутался в изодранный ватник.

— Я ведь знаю, ты где-то здесь, тварь!!! — крикнул он, — хватит прятаться, ты же хищник!

А хищник молчал — он, как и положено хищникам, никак не проявлял себя. Как лев, вскакивающий из высокой травы совсем рядом с беспечной антилопой.

А Мельников все вопил свои проклятия в сырой вечер. Река принимала их и уносила вниз по течению. Ветер стремился забраться под куртку, высосать скопившееся там тепло, так, чтобы это буйное кричащее существо уравнялось с окружающими предметами — холодными мокрыми деревьями, холодной мокрой мостовой и низким сизым небом.

Криков одинокого человека на мосту никто не слышал. Ни здесь, ни на Центральной и примыкающей к ней Верхнемоложской, ни на Степиной набережной, идущей вдоль пологого левого берега, не было ни человека. Мокрые желтые листья на сыром асфальте вяло колыхались, тяжелые, намокшие, и полететь, как ни старались, уже не могли.

В конце концов, Василий охрип и понуро побрел прочь с моста. В конечном итоге преследователь всегда оказывался выносливее и спокойнее своей издерганной жертвы. Он давал ей время отвопиться, отбегаться, давал время на постройку грандиозных планов. А потом приходил, когда жертва, уставшая от долгого бега, валилась с ног, и с легкостью сводил эти планы к нулю. Может быть, у него было своеобразное чувство юмора, у этой зеркальной твари. Черный юмор, конечно.

Так или иначе, Витек появился из-за густых прибрежных зарослей, стоило Мельникову сойти с моста на мокрую городскую землю. Василий почувствовал его приближение и обернулся. С ненавистью вгляделся в это ставшее почти родным лицо, в широкую безмятежную улыбку и ослепительные, словно из рекламы зубной пасты, зубы. Витек не смотрел на свою жертву, он вообще ни на что не смотрел — в его глазах отражался сумрачный вечерний мир. Отражался и Мельников — два Мельникова с одинаковой отчаянной яростью на лицах. Двое, близнецы. А не было ли их больше?

Василий не думал. Из внутреннего кармана он извлек нож, не тот, что был у него в лодочной станции — тот так и пропал вместе со своей нечаянной жертвой. Но и этот, найденный в одном из подъездов, тоже был не плох. Пятнадцатисантиметровое серебристое лезвие было отточено до бритвенной остроты. Сжав нож в руке, Мельников кинулся навстречу своему вечному врагу и, в три шага покрыв расстояние между ними, с размаху вонзил лезвие в живот. А потом еще раз, и еще.

Мгновение сладкой мести было недолгим. На четвертом ударе Васек понял, что не видит ни крови, ни вообще каких-либо следов повреждений. Не последовало реакции и со стороны Витька.

Заорав как бешеный, Василий ударил снова, он бил еще раз и еще, со всей силой всаживая нож в плоть своего монстра.

Но уже понимал, что из этого не выйдет ровным счетом ничего. Наши страхи не убить простым оружием, и лишь остро отточенное мышление может вспороть живот ночному кошмару.

Лезвие свирепо свистело, но, по сути, было беззубым и неспособным причинить вред существу, плоть которого оно пыталось кромсать. Рожденный человеком Витек теперь был недоступен для физического воздействия, словно состоял из сгущенного тумана (зеленоватого, населенного бормочущими тенями над сизыми холмами и речушками у их подножий) или был хитрой голограммой — дитя пропущенного через линзы света.

Отражения Мельникова, маленькие его двойники бесились и кривлялись в глазах человека-зеркала, превращая яростную гримасу уставшей от бегства жертвы в потешное кривляние изнывающей от бездействия обезьяны.

Поняв, что ничего не добьется, опять ничего, Василий со сдавленным криком швырнул ножик в отмеченное печатью отстраненности лицо Витька. Лезвие ударилось в него и отскочило, звонко цокнув по одному из белых крупных зубов. Потом ножик брякнулся в грязь у ног Васька. Тот на миг замер, яростно глядя на своих крошечных двойников.