Тролльхеттен
Шрифт:
При воспоминании о морфине Стрый слегка сник. Грузчики затолкали все же багаж в тесное нутро «каблучка» и теперь занялись вторым насущным делом — заталкивали себя в тесную же кабину. Напарники прошли мимо них и проследовали за охранником в подъезд.
Исписанные маркером и варварски иссеченные колюще-режущими предметами стены. Почти всегда, заходя сюда, напарники находились в состоянии ломки, и этот тесный коридор казался длинным, словно туннель метростроя, и таким же безобразным. Жуткие хари, кропотливо выписанные на стене, казалось, корчились и жили какой-то своей потусторонней жизнью. Трудный путь на пятый этаж, а дальше Кобольд с неизменной улыбкой на лице дегенерата, с протянутой волосатой лапой, которая обладала удивительным свойством — любые положенные туда деньги моментально исчезали, словно их там и не было.
— А может, попутно и с Кобольдом разберемся? — предложил Николай.
— Можно и с ним. Чтоб не гадил больше… Все одно скоро исход.
И они поднялись наверх. Кстати, подъезд как подъезд, хорошо все же смотреть на мир своими, не затуманенными глазами.
Стрый не ошибся. Массивная стальная дверь Кобольдовой квартиры была открыта, и из нее неслись визгливые завывания хозяина, временами перекрываемые низким рыком охранника.
— …не сегодня, только не сегодня, потому что…
— Где?!
— Да есть, есть, но ты завтра приходи. Сегодня нельзя, гости будут, серьезные люди, но что будет, если они тебя увидят?
— Говорю… где?!
— Но мне везти надо. А нельзя, время уже! Слышь, но ты хоть попозже приди, ну хоть часа через два, ну увидят же, тебе наваляют, мне заодно, а то и вовсе пришьют! Тебе что, жизнь не мила… волосатый.
— Как… ты… сказал?
— Ничего, ничего, ты иди, иди, потом вернешься, все будет путем.
— Где… мое?
Стрый и Пиночет замерли на площадке этажом ниже, отсюда было хорошо слышны все перипетии диалога, тон которого, как вольная птица, потихоньку взмывал все выше и выше.
— Ну, нельзя, понимаешь, нельзя!!!
— МОЕ?!
— Да твое, твое!! — плаксиво прокричал Кобольд, отпихиваемый с порога корявой лапой охранника, — только когда эти придут, чур, на тебя все свалю.
— Дай…
Напарники поднялись на площадку выше — распахнутая дверь открывала вид на прихожую Кобольда, нарочито убогую и бедную. Чуть дальше виднелся золотой отблеск и часть обшивки дорогого кожаного кресла, что здорово портило впечатление от коридора. Что-что, а квартира у драгдилера бедной не была. Кобольд и охранник глухо бубнили где-то в глубине элитного жилища. Потом что-то грохнуло, зазвенело. Кобольд запричитал. Звуки этого свинячьего подвывания маслом ложились на сердца двух бывших наркоманов.
Внизу грохнула дверь подъезда, и кто-то стал не торопясь подниматься наверх. Охранник и Кобольд все еще спорили. Посетитель ступал все ближе и ближе — сюда. Стрый махнул рукой в сторону верхней площадки и без лишнего шума пошел по ступеням. Николай последовал за ним. Особо не шуметь можно было не стараться, визгливая ссора разносилась по всему подъезду. В двери напротив Кобальтовой квартиры отчетливо щелкнул замок и моргнул свет в глазке — хозяева следили за дармовым спектаклем.
Топанье шагов смолкло, и пришедший остановился возле открытой двери. Николай представил, как он там сейчас себя чувствует, осознав, что мероприятие может быть провалено. Пришелец переминался с ноги на ногу, слушая, как собачатся Кобольд с мохначом, потом, тяжело вздохнув, все же переступил порог квартиры. Выглянувший из-за перил Пиночет успел увидеть только вытертую кожаную куртку, из-под которой выглядывал лоскут малиновой материи.
«Ого, да они даже не скрываются!» — подумалось Николаю.
Всякая маргинальная личность города знала этот цвет, и знала, что представляют собой форменные балахоны членов секты Просвещенного Ангелайи. Малиновый, почти бордовый — цвет войны, и его носили послушники рангом не ниже адептов, которых посылали на самые ответственные операции. Бордовая сутана была последней, что видели в своей жизни те несчастные, которые чем-нибудь не угодили Просвещенному гуру.
Другое дело, что во всех остальных случаях эти ритуально-боевые одежды тщательно скрывали от посторонних глаз. А тут торчит из-под одежды, как флаг, как лозунг «служу свету истины»! Пиночет потрясенно моргнул. Стрый ритуальную одежку не заметил, пялился бесстрастно.
Сектант прошагал внутрь квартиры, и при его появлении спорщики тут же замолкли, и в подъезде возникла гулкая тишина, которую вскоре разорвало неясное, но определенно непечатное выражение пришедшего, в котором удивление мешалось с раздражением и явно слышался вопрос.
Кобольд визгливо запричитал, уговаривая страшного гостя войти в его положение, потому что он, Кобольд, всего лишь мелкий служащий, и не его вина в том, что это чудовище явилось не вовремя, и все чего-то требует, но оно будет вести себя тихо, и, разумеется, даст пройти встрече и потом никому не расскажет, потому что ему все до лампочки, он и разговаривать почти не умеет.
— Да ты хоть понимаешь, что на себя берешь? — спросил адепт, зашуршала ткань, отчетливо щелкнула сталь, — сегодня будет не просто встреча, ты, тупой анацефал!
Глухо бухнуло — кажется, Кобольд рухнул на колени. Плаксивые нотки в его голосе были готовы уступить место истерике.
— Молчать… — шипел сектант, — шлепнул бы этого мохнача, да ходок кровь увидит и уйдет! А все из-за тебя, мертвечина ходячая.
Нет, Кобольд — не ходячая мертвечина, он смиренный пленник обстоятельств, которые, к тому же, измываются над ним, как хотят.
— Ты! — это уже к охраннику, — кончай там рыться, иди в угол и чтоб ни звука. Сорвете мероприятие — обоим не жить. Убивать буду медленно во славу гуру, блаженного небожителя. Ты понял?!
Охранник что-то рыкнул, впрочем, вполне миролюбиво, и адепт расценил это как согласие. Повисла напряженная тишина, про раскрытую дверь так никто не вспомнил.
— Вставай! — на приглушенных злобных тонах молвил Ангелайев послушник. — Встань, тварь!
Кобольд вскочил. Внизу в подъезде хлопнула дверь. Где-то снаружи бормотал автомобильный двигатель. По ступеням затопали быстрые шаги. Еще один. Николай уже не сомневался, что тоже сюда.