Чтение онлайн

Единственной возможностью вырваться на волю был путь отца Тропинина — примерной долголетней службой, не щадя жизни, заслужить отпускное свидетельство на старости лет. А практический результат такой «милости» сводился на нет тем, что все близкие продолжали оставаться крепостными.

Сам факт существования крепостного права вряд ли мог тогда подвергаться прямому осуждению со стороны дворовых людей, в понятиях которых господа делились на злых, несправедливых и добрых. Вместе с тем внутри крепостного сословия имелись разные социальные группы, иногда антагонистические; Рамазанов рассказывает о неприязненном отношении дворовых, которые старались выместить на казачке ненависть к его отцу-управляющему. Таким образом, в среде крепостных образовывалось свое «привилегированное» сословие приближенных к барину, его доверенных. И судьба их считалась «счастливой». Так, Иван Аргунов, крепостной графа Шереметева, отправляя сыновей в Петербург в 1793 году, в своем напутствии говорил, что прожил жизнь счастливо [9] .

Тропинин мог узнать об этой «счастливо» сложившейся судьбе крепостного живописца, удостоившегося писать портрет самой императрицы и получившего от нее одобрение; мог узнать, что бывший дворовый князя Репнина Федор Рокотов имел теперь собственный дом на Басманной улице и сам стал господином, на короткой ноге с другими господами. И его детская любовь к рисованию перерастала в настоятельное желание стать художником.

Бобков в своих записках высказал удивление по поводу количества прислуги в дворянских домах, явно ненужной для дела. Обилие дворовых должно было создавать видимость пышной жизни. Вследствие этого нещадная эксплуатация дворовых соседствовала с тупящим, развращающим душу бездельем. В такие-то дни Бобков и пристрастился к чтению, а затем и к театру. Для Тропинина часы, свободные от работы, были драгоценным временем, когда можно было заниматься рисованием. Мы уже знаем, как пользовался Тропинин отсутствием господ, чтобы срисовывать находящиеся в их комнатах произведения искусства. В семье Морковых сохранился рассказ и о том, как казачок был наказан за то, что, собрав обувь для чистки, часто забывал про порученное ему дело и рисовал углем и ваксой головы людей прямо на стенах людской. Эпизод этот, видимо, относится еще к новгородскому периоду жизни Тропинина.

Круг занятий Тропинина искусством в ранний московский период восстановить трудно. По всей вероятности, это было опять же копирование лубков, гравюр, расписывание предметов обихода, рисунки для вышивок или бисера, то есть то, что могло удовлетворять вкусы и потребности окружающих его дворовых. Так или иначе, в попытках своих Тропинин достиг известных успехов. Однако Морков, еще более далекий от искусства, чем Миних, смотрел на это совершенно равнодушно. А на просьбу отца мальчика отдать его в ученики к живописцу ответил: «Толку не будет!» Снисходя по-своему к страсти юноши, Морков все же определил его учиться «искусству», но… кондитерскому.

Читая сегодня в мемуарах XVIII–XIX веков описания подаваемых на десерт тортов, пирожных и прочих сладостей в виде вавилонских башен, замков и беседок из печенья, украшенных замысловатыми вензелями, скульптурами из цукатов и крема, надо признать, что кондитерское искусство в те времена было сродни ваянию и зодчеству. Во всяком случае, таким оно представлялось Моркову.

И вот в качестве ученика кондитера Тропинин попадает в Петербург в дом графа Завадовского. Вероятнее всего, это могло быть вскоре после 1793 года. В этом году, прожив, очевидно, некоторое время в Петербурге, Морков вышел в отставку.

Переезд из Москвы в Петербург еще несколько приблизил Тропинина к центру русской художественной жизни, которая в то время сосредоточивалась в Академии художеств. Граф Завадовский — екатерининский фаворит, известный государственный деятель, с 1794 года почетный любитель Императорской Академии художеств — не был чужд искусству. В доме его Тропинин впервые близко соприкоснулся с искусством. Ему удавалось урывками пользоваться уроками жившего здесь художника, которые тот давал своему сыну. Не в пример ленивому ученику, будущий кондитер, впервые взяв в руки кисть и краски, удачно скопировал ландшафт, чем заслужил одобрение учителя.

Иронией смягчал впоследствии Василий Андреевич горькие воспоминания тех лет, рассказывая, что каждый раз, когда он убегал к живописцу посмотреть, как тот работает красками, жена кондитера посылала привести его оттуда за уши, а потом доставалось ему еще больше, и трепка заканчивалась наставлением, что конфеты и варенье вкуснее и прибыльнее красок и карандашей.

В Государственном Историческом музее хранится большое собрание рисунков, купленных в свое время А. П. Бахрушиным у наследников Тропинина. Среди них обращают внимание несколько листов с водяными знаками годов «1793», «1794», «1795» и «1796», а также близкие к ним по манере недатированные рисунки.

На бумаге 1793 года изображена античная сцена «Жертвоприношение Ифигении», скопированная с какой-то неизвестной нам гравюры. Рисунок выполнен сангиной с помощью растушки, то есть предварительно растертый графит нанесен на бумагу мягким концом плотно свернутой замши, а затем лишь кое-где очернен.

Другого типа — сепия «Кающаяся Магдалина». Возможно, оригиналом здесь послужила какая-нибудь дилетантская копия с картины Корреджо, которая продиктовала слащавость образа и натуралистическую манеру исполнения.

Наконец, третий тип рисунков — и таких больше всего — чисто штриховой. Причем штрих здесь очень четкий, точно скопированный с гравированного оригинала. На гравированный первоисточник указывает и рамка, очерчивающая рисунки. К такому типу принадлежат листы на мотив «Энеиды» Вергилия.

И в этих, как и в предыдущих работах бросается в глаза подход к изображению прежде всего с точки зрения сюжета и полное игнорирование стиля перерисовываемого произведения. Общие для всех рисунков приземистые пропорции фигур и несколько наивное стремление усилить и акцентировать выражения отдельных персонажей, изображая непомерно открытый рот, выпученные глаза, неестественно экспрессивные жесты, по-видимому, идут от лубочных картинок, которые, как мы знаем, были первыми оригиналами будущего художника. Итак, перед нами, по всей вероятности, работы семнадцати-двадцатилетнего Тропинина. И они позволяют утверждать, что Тропинин не имел какой-то исключительной одаренности, напротив — способности его были обычными, а художественный вкус не развит, так как среда, в которой он жил до середины 90-х годов, была далека от искусства.

Вместе с тем при встрече с профессиональным мастером стремление стать художником проявилось в «кондитерском ученике» еще сильнее, чем прежде, и приобрело вполне конкретные формы.

Мы не знаем, кто был первый учитель Тропинина. Крепостной или из иностранцев? Учился ли в Академии? Бывал ли за границей? Но тем не менее роль этого художника в жизни крепостного юноши была очень значительна. По всей вероятности, именно от него Тропинин узнал об Академии художеств и ее профессорах, с ним вместе, возможно, даже побывал там в праздничный день на выставке.

Трудное время переживал Петербург, когда туда приехал Тропинин. Екатерину II, умершую в 1796 году, сменил Павел I. Противоречивость натуры императора, истеричность и неуравновешенность его характера определяли тогда жизнь столицы. Каждый день приносил какое-либо новшество, заставляя испуганных дворян постоянно быть в напряженном ожидании. Так, например, в минуту гнева император уже готов был превратить Академию художеств в казармы, и только случай помешал ему исполнить свое намерение.