Чтение онлайн

Тополя самой красивой улицы города уступили место ряду белых колонн, верхушки которых были украшены орлами с распростертыми крыльями и свастикой — древним восточным знаком, символизирующим солнце, который Гитлер избрал своей эмблемой в знак чистоты арийской расы. Фасады домов были красными от развешанных широких нацистских знамен. На фронтонах недавно построенных домов Ксения замечала свастики, выложенные камнем, мозаикой и фризами, которые были дороги руководителям страны, так же как коричневая и черная униформа, которую можно было увидеть на Вильгельмштрассе. Ксения больше не ощущала беззаботного возбуждения прошлых лет, скорее, все вызывало тоску. На каждом углу был отпечаток тоталитаризма, и временами Ксении казалось, что она задыхается.

— Прогнило что-то в стране Адольфа Гитлера, — прошептала она, пародируя Шекспира.

— Совершенно верно, — поддержала ее Софья фон Ашенгер. — В них всех словно дьявол вселился. Они демонстрируют иностранцам свои улыбающиеся физиономии, а в это время невиновные гниют в тюрьмах. Они нарушают все международные соглашения, но никто на это не реагирует.

Две женщины держались в стороне от толпы гостей в садах на Пфауенинсель. В былые времена в них устраивали приемы для европейской аристократии, но в тот вечер там веселились гости министра пропаганды Геббельса.

Тысячи развешанных на деревьях фонарей освещали сумерки. По зеленым газонам прохаживались павлины. Несколько оркестров играли для тысячи приглашенных. Одетые с иголочки официанты с хлопаньем открывали бутылки шампанского.

— Достаточно будет всего лишь одного выстрела, чтобы его остановить, — заметила Ксения.

— Замолчи! — воскликнула Софья, посмотрев вокруг. — С ума сошла? Тебя могут услышать. О боже, какая же я глупая! Мы ведь разговариваем по-русски. Не думаю, что кто-то нас поймет.

— В любом случае мы на воздухе и рядом никого нет. Или ты думаешь, что в кустах вокруг нас прячутся шпионы?

— Увы, теперь возможно все, — грустно произнесла Софья. — Вот уже три с половиной года мы живем в режиме тотального доносительства. Надо быть очень осторожной в общении. Даже со сторожем, который охраняет твой дом, или с трамвайным кондуктором. С парикмахером и лифтером в отеле. Гестапо любит собирать доносы, написанные аккуратным почерком. И неаккуратным, кстати, тоже. За малейший признак непослушания режиму можно загреметь в концентрационный лагерь. Люди перепуганы.

— Но его же все время окружают военные. Почему бы кому-нибудь из них не спустить курок?

— Все не так просто. После смерти Гинденбурга Гитлер окружил себя людьми, готовыми служить ему с верностью псов. Армия больше не принадлежит народу или государству, как раньше. Для многих военных, таких как Мило, клятва на верность фюреру — большая тягость.

— Никакая клятва не имеет значения, когда речь идет о таком тиране! — воскликнула Ксения. — Вспомни о Сталине, который насилует наш народ, отправляет в ссылку и убивает миллионы людей — кулаков, как он их называет, — мужчин и женщин, только потому, что, к их несчастью, они работали на земле. Эти монстры заслуживают только пулю в голову!

Софья поглядела на нее насмешливо.

— А ты совсем не изменилась. Веришь, что жизнь должна подстраиваться под твои желания. На самом деле все гораздо сложнее. Ты забыла, что много людей поддерживают режим. Посмотри на своего мужа. Он чувствует себя в Германии как рыба в воде. Когда я с ним разговаривала, то поняла: он совсем не склонен осуждать немецкую власть, скорее наоборот.

Рассерженная Ксения проследила за ее взглядом. Неподалеку Габриель разговаривал с Куртом Айзеншахтом. Они держались друг с другом словно лучшие в мире друзья. Оба одновременно оглянулись на Ксению, и Айзеншахт учтиво поклонился, прежде чем направиться в ее сторону.

— У Габриеля две слабости: любовь к эстетизму и любовь к власти. Он может оказаться легкой добычей для таких людей, как они, — прошептала Ксения.

— Мадам, — проговорил Айзеншахт, целуя ей руку. — Я счастлив снова видеть вас. Ваша красота по-прежнему заставляет мужчин терять дар речи.

Ксения ограничилась слабой улыбкой. Габриель выглядел равнодушным, но Ксения понимала, какая буря бушует у него внутри. Она не говорила ему, что знает людей из высшего света Берлина, и сейчас он чувствовал себя полным идиотом.

— Я думаю, что вы останетесь в Германии еще на некоторое время, — сказал немец. — Мы с супругой будем рады приветствовать вас в своем доме.

— Очень любезно с вашей стороны, но завтра утром мы уезжаем в Париж, — сообщила Ксения.

— Я думаю, было бы неплохо продлить наше пребывание в Германии, — сухо перебил Габриель. — Господин Айзеншахт хочет познакомить меня со своими единомышленниками.

— Вы можете остаться, если вам так угодно. Но что касается меня, то я возвращаюсь домой. Меня ждет Наташа. Я не хочу, чтобы она надолго оставалась одна.

— Она не одна. Рядом с ней опытная гувернантка и ее дядя Кирилл. Они позаботятся. И потом вы всегда можете позвонить. Я полагаю, для нас очень важно задержаться в Берлине еще на несколько дней. Доставьте мне такое удовольствие, дорогая. Тем более, как оказалось, вы прекрасно знаете этот город. Уверен, здесь остались еще места, которые вы мне не показывали.

Редко когда голос Габриеля был настолько ледяным. Айзеншахту, казалось, нравилось наблюдать за их плохо скрытой словесной перепалкой. Задетая за живое, Ксения почувствовала, как в ней поднимается гнев. Габриель Водвуайе не имеет никакого права указывать ей, как надо поступать. Далеко от дома и парижской жизни Ксения очень остро осознала, в какой западне очутилась. Софья рассказала ей про свою свадьбу с Мило фон Ашенгером, про своих троих детей, про родовой замок на побережье Балтийского моря. Ее подруга детства располнела, несколько седых волос серебрились в ее черных локонах, но по ее лицу было видно, что Софья счастлива. Рядом с ней Ксения ощутила себя такой слабой, как треснутое стекло.

Настала полночь. Внезапно раздавшийся гром от начавшегося фейерверка заставил всех подпрыгнуть от неожиданности. Говорили, что доктор Геббельс специально придумал это, чтобы поразить не только гостей, но и всех живущих в радиусе нескольких километров от Потсдамплац берлинцев. Воспользовавшись шумом, Ксения удалилась. Под взрывы светящихся стрел в темном небе она вошла в один из салонов, освещенный всего одной лампой.

— Что, не любишь фейерверков? — спросил низкий голос из глубины зала.