Чтение онлайн

Теперь, успокоившись после всех волнений и неожиданностей, он вспомнил все о Хайсе и леди Виоле Трент.

Когда он вернулся домой, его встретила жена с большой чашкой отлично приготовленного кофе в руках. Ее густые волосы были заплетены в две толстых косы: завернувшись в мягкий шелковый пеньюар, она ласково улыбалась ему.

Он прошел в спальню, где для него уже была приготовлена постель, и, опустившись в ожидании горячей ванны в кресло около столика, на котором были кофе и сандвичи, сказал:

— Мэри, я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить такую жену как ты. Слава Богу, тебе не семнадцать лет, у тебя нет ни стриженых волос, ни необузданных порывов! А, главное, слава Богу, что ты любишь меня так, как жена должна любить своего мужа, и ты отлично умеешь готовить кофе! Подойди ко мне и поцелуй. Ты знаешь, в этой зеленой штуке ты ничуть не выглядишь старше, чем во время нашего медового месяца, двадцать лет тому назад!

Леди Лайн наклонилась, поцеловала его густые седеющие волосы и тихо рассмеялась, потом, присев на широкую ручку кресла, она спросила своим красивым, низким голосом с шотландским акцентом:

— Кого это ты видел, милый, со стрижеными волосами и с горячими порывами?

— Ах, — сказал сэр Марсель, — это совсем другое дело! Я был у лорда Хайса и возился с его головой; его здорово хватил кто-то, и я очень боюсь, что много времени пройдет, пока он выздоровеет.

— Он твой пациент, значит, все будет в порядке, — сказала леди Лайн горячо.

Вернувшись на Брутон-стрит, Рикки поспешил в комнату своего господина.

Он вошел туда на цыпочках и, прикрыв за собой дверь, шепотом сказал:

— Я все устроил, мистер Лорри. Вы можете сегодня спать спокойно, сэр.

Он стал бродить по комнате, разглаживая складки на скатерти, передвигая стулья и укладывая вещи; потом, откинув одеяло, спросил:

— Прикажете что-нибудь еще, сэр?

Подождав несколько минут ответа, он ушел.

В его голове все смешалось, и красные круги замелькали перед глазами. Он стал их тереть изо всей силы, но круги не исчезали.

— Мне дурно потому, что я давно не ел, — сказал Рикки и, шатаясь, вышел на площадку лестницы. Ступени запрыгали перед его глазами и свалились в одну кучу, так что ему пришлось прыгнуть, чтобы спуститься вниз. Он споткнулся, упал и сильно ушиб лицо и руку. Он совершенно забыл о случившемся; у него было чувство удовлетворенности и облегчения, как после окончания трудной, утомительной работы.

Придя на кухню, он забыл о том, что привело его сюда, но предположил, что пришел, чтобы поесть. На улице становилось светло, очевидно, приближалось время завтрака.

Рикки наполнил чайник водой из крана и понес его к газовой плите, проливая воду на каждом шагу. Поставив чайник на плиту, он открыл газ. Газ почему-то не горел — он просто забыл зажечь его — и Рикки наклонился к трубке, чтобы посмотреть, в чем дело. Струя газа резко ударила ему в лицо, наполнила ноздри, рот, проникла в легкие… Он хотел отодвинуться, уйти, но у него не хватило сил оторвать ушибленную руку от трубки, в которую он вцепился.

Газ продолжал выходить из трубки, сизо-серым туманом разливаясь по комнате.

Рикки опустился на колени и упал лицом на плиту. Непонятное блаженство разлилось по его жилам, он потерял сознание и с легкой улыбкой счастья на губах погрузился в вечный сон.

С этой застывшей на лице улыбкой его нашел пришедший на Брутон-стрит инспектор Твайн.

Он легко поднял Рикки и положил его на стол в кухне, потом вынул из кармана большой носовой платок и накрыл им худое изможденное лицо слуги.

Смит, констебль, который находился в распоряжении Твайна, подошел к столу.

— Вы можете идти завтракать, — сказал Твайн. Он слышал, как тяжелые ровные шаги констебля мерно прозвучали по тихой улице и замерли в отдалении.

Наконец, отойдя от тела и приготовившись писать протокол, Твайн сказал:

— Говорят, что в наше время нет истинной преданности! А это же что?

— Дикки ранен! — повторила Пенси, широко раскрыв свои большие глаза, — его почти убил какой-то противный маленький человек, который потом покончил с собой! О, как ужасно, как страшно.

Она села на кровати — у нее был удивительно привлекательный вид, а ее мать молча думала, что Пенси несколько странно отнеслась к такому известию. Сама она была очень потрясена и взволнована, но Пенси, казалось, была больше удивлена, чем обеспокоена или огорчена. Она совсем не была подавлена горем и отчаянием, как это было бы вполне естественно для девушки, жених которой так опасно ранен.

Внезапно Пенси вся зарделась и низко опустила голову.

Она призналась себе в том, чего бы никогда не решилась сказать кому бы то ни было, и эта правда заставила ее мучительно покраснеть от стыда.

Теперь — да, именно теперь, она не должна больше встречаться с Борисом, теперь, как бы ей ни хотелось этого, она не может порвать с Дикки.

Она была безумно влюблена в Бориса. Сейчас, когда она знала, что не может поговорить с Дикки, не может вернуть ему слово, только сейчас она поняла, что не любит его, что ее сердце целиком принадлежит Борису, что все ее существо дышит им, что она не может без него жить.

Подняв голову, она сказала матери:

— Мне тяжело об этом говорить, дорогая. Я встану и сейчас же пойду к Дикки.

Она быстро оделась, не сказав ни слова своей горничной, и отправилась одна на Сент-Джемс-сквер. В сквере она встретила Бориса, который прогуливался с таким видом, точно весь мир был у его ног, и он был самым счастливым человеком на земле.

Пенси издали заметила возвышающуюся над всеми фигуру и сразу поняла, сердце подсказало ей, что это Борис.

Она взглянула на него, освещенного лучами утреннего солнца, и дрожь настоящего обожания пронизала ее. Он был таким красивым, крепким, молодым и жизнерадостным. Его серая шляпа съехала на затылок, в петличку темно-синего костюма была воткнута маленькая роза, а изящный голубой галстук как нельзя лучше подходил к его глазам.