Чтение онлайн

– Дедуш, я тоже хочу смотреть.

– Подожди, – отмахнулся дед и, потеснив Тяпкина, вывернул книжку так, чтобы видел её только Лёша. – А где ещё «Д»? А вот рядом «О», а вот «М». Что вместе вышло?

– Дом! – торопливо выдохнул Тяпкин, ожидая, что дед его похвалит, но дед сердито сказал:

– Не мешай, Люба! Я же не тебя спрашиваю! Я знаю, что ты знаешь.

– А я не знаю, – проворчал Тяпкин. – Я всё давно позабыла про твои книжки. Ну и пожалуйста, я уйду.

Тяпкин сполз со ступенек, медленно хлопаясь задом на каждую, ожидая, что дед его поругает, чтобы он не рвал и не пачкал штанишки, но дед занялся своим Лёшенькой и на Тяпкина внимания не обращал.

Тогда Тяпкин пошел по дорожке вниз до калитки, потом постоял у калитки. Никто его не позвал. Тогда он побрел тропкой вдоль ручья по оврагу, увидел беленького козленочка и встал на четвереньки, чтобы его понюхать. У козленочка уже выросли маленькие рожки, ноги тоже стали подлиннее, вообще он был уже вовсе не такой мягонький и шерстяной, как прежде, когда его нюхал Лёша. Тяпкин всё же потянулся к козленку носом, тот тоже потянулся, потом вдруг встал на дыбки и нагнул голову.

«Ка-ак боднет! – подумал угрюмо Тяпкин и отполз в сторону, куда у козленка веревки уже не хватало. – А Лёшка там сидит, конфеты ест!» – подумал он дальше, поднялся и пошел домой.

И точно. Чай уже закипел, дедушка заварил маленький чайничек, налил себе в стакан черного чаю, сидел и пил, изредка приговаривая: «А-ах, а-ах!..» Лёшка сидел и грыз сразу две конфеты: одну – соевый батончик, вторую – мятную.

– Ну, где ты ходишь? – добродушно спросил дед и опять сказал: – А-ах! Давай я тебе чаю налью.

– Не хочу я твоего чаю! – сказал сердито Тяпкин и посмотрел с завистью на Лёшу.

– Ну тогда возьми себе конфетку на столе, – согласился дед и снова налил себе полный стакан чаю.

– Ты постуди, – посоветовал Лёша, – постуди, и он остынет.

– Зачем? – удивился дед. – Я люблю горячий чай.

– А тебе больно, когда ты пьешь?

– Нет. С чего ты взял?

– А ты плачешь.

– Это он не плачет, – объяснил Тяпкин. – Это ему вкусно…

– А я твоего козленка нюхал, – сказал он погодя. – Противный такой, бодаться хотел…

– Вырос уже, – равнодушно сказал Лёша. – Большие, они всегда бодаются. Дедуш, давай читать, – заторопил он деда.

Дед, отставив в сторону свой любимый чай, разложил снова перед Лёшей книжку и стал его спрашивать, где какая буква. А Лёшка отвечал всё правильно, и дед радовался. Потом Лёша прочитал одну подпись под картинкой, потом другую, и дед, очень довольный, сказал Тяпкину:

– Видишь, как мальчик старается? Если бы ты так старалась, давно бы научилась читать и матери не мешала.

– Я и не хочу стараться.

– Не можешь, потому и не хочешь. Книжки – это целый мир. Без книжек будешь дура дурой, на кухне с кастрюльками. – Как всегда, дед забывал, что его собеседнице три года и два с половиной месяца. Спорил он с ней на равных и на равных обижался на Тяпкина, а мне приходилось их мирить.

Чай сбежал на керосинку, дед пошел, снова заварил, долил остатки воды из ведра в чайник и сказал Тяпкину:

– Ладно, пойдем за водой.

По-моему, это было любимое занятие деда – ходить за водой. «Я сегодня восемь раз за водой ходил!» – говорил он мне, когда я спрашивала его, отчего он так устал. «Зачем же именно восемь раз?» – «Ты. знаешь, я без чаю не могу!» – «Но тебе с твоим сердцем вредно выпивать за день восемь ведер чаю», – ехидно говорила я, и дед, поняв, что он попал впросак, оправдывался: «Ну, посуду мыли… Ты знаешь, я не могу без воды».

Просто у него чайник за чайником выкипал на керосинке, и если я утром наливала керосинку полную, то вечером находила её совершенно пустой.

– Пошли, – обрадовался Тяпкин и взял свое маленькое ведерко.

Колодец был на той стороне оврага, за линией железной дороги, шли они до него довольно долго, гремели ведрами. Тяпкин тоже весело грохал своим ведерком, а Лёша прыгал впереди.

Наконец они дошли до колодца, а Лёша вдруг сказал:

– Дедуш, а я могу написать «Лёша».

И написал на песке своей широкой ладошкой: «Лёша». Дедушка похвалил его, назидательно взглянув на Тяпкина. Тяпкин засопел ревниво, а когда Лёша залез на сруб колодца и нагнулся, чтобы посмотреть в воду – он очень любил смотреть в воду и не боялся ее, не то что старички, которые опасались, что сгниют, – Тяпкин тихонько толкнул Лёшу в спину, и тот упал в колодец.

Тяпкин испугался и заревел. Дед тоже испугался и долго вычерпывал лешонка из колодца. Тот плавал сверху, но дед никак не мог его подцепить ведром, потом достал, посадил на солнышко греться: Лёша очень замерз.

Дед сказал Тяпкину:

– Дрянь ты все-таки девочка! – Это у него было самое сильное ругательство.

Тяпкин огорчился и пошел домой один, с пустым ведерком. Шел и ревел. И через линию переходил, не смотрел на поезд – пусть его нарочно задавит, но поезда тут ходили очень редко.

Хорошо, что я вернулась вечером, не стала ночевать в городе. Дед читал в комнате, Лёши не было, а Тяпкин сидел на крылечке в одном платье, весь замерзший и всё ещё ревел. Он весь распух от слез.

Не стала я разбираться, кто прав, кто виноват, сходила за молоком, напоила насильно Тяпкина и уложила спать, побежала покормить старичков, но старички либо не дождались, либо вовсе сегодня не приходили. Вот тебе и съездила за продуктами!.. Мисочку с молоком я, однако, оставила в лесу, утром она была сухой.

Дед ушел утром совсем рано, даже не попрощавшись с нами. По правде говоря, хотя мне было очень неприятно, что всё так получилось, но при чем тут я? И к тому же дед в таких ситуациях каждый раз забывал, что Тяпкин ещё совсем маленький. Часто и я забывала об этом, спрашивала с него, как со взрослого.

Тяпкин проснулся, но долго лежал, притворяясь, что ещё спит, потом я сказала ему:

– Вставай, вставай, я уже завтрак приготовила, всё равно не спишь!

Он мрачно встал, натянул пижаму, умылся и сел завтракать, положив подбородок на край стола, чтобы не видеть никого. Я думаю, он не знал, здесь дед ещё или уехал, и боялся, что тот опять начнет его ругать. Съел все, что я ему положила, выпил чашку молока и ушел в сад. Не остался на крыльце, как обычно, а пошел в уголок сада, примостился на пенечке, положив ладони на колени, и сидел так, смирный и подавленный. Мне было видно его из окна, когда я отрывала глаза от работы.