Чтение онлайн

«Анна отняла тебя у меня».

Он поставил бокал на прилавок, подле себя. И с таким видом, будто это были единственные слова, какие еще оставалось сказать, и будто ими все было сказано, он тоном, не терпящим возражений, добавил: «Ты очутился в ее власти — с первого взгляда!»

Я взглянул на него. Он грезил. Я покачал головой: вероятно, это было его привычное состояние. В каждом, кто встречался ему на пути, он сразу предполагал соперника в борьбе за свою Анну — в борьбе, которую давно проиграл. Очевидно, все для него вращалось исключительно вокруг нее, и мысль о том, что кто-то другой, быть может, не подвержен обуревающей его страсти, просто не умещалась в его голове. С безошибочностью сумасшедшего, который с легкостью выстраивает цепь доказательств именно так, как ему нужно, он продолжал.

«Ты же уставился на нее как на привидение, и оттого, что она разок провела по бокалу вот так, — сказал он, сделав пальцем то самое движение по краю бокала, стоявшего перед ним, — ты уже вообразил, будто она уже твоя». Я хотел перебить его, но он не дал мне и слова произнести. «Да, ты так подумал, — повторил он. — Но это еще ничего не значит. Она хочет тебя заполучить и получит. Так или иначе. Иначе с чего бы она тогда сама вышла из дома, чтобы забрать у тебя почту, хотя у нее тогда был Надь-Ваг? Только затем, чтобы показать тебе свою грудь! А ты тогда отчего так набросился на служку? Ты ведь был вне себя! — воскликнул однорукий, словно видел все собственными глазами. — Он тебе помешал! В том-то все и дело, — он грустно рассмеялся и посмотрел на меня. — Вот так-то», — кивнул он.

Во мне нарастала затаенная ярость, вызванная подобными обвинениями, и я бросил ему, резче, чем хотелось: «Вы что, только затем затащили меня назад, чтобы сообщить мне это?»

Он покачал головой. «Ну вот, пожалуйста!» — он ткнул в меня пальцем и снова рассмеялся.

Потом он сделал рукой движение, словно отбрасывал что-то. «Нет, не затем, — серьезно сказал он. — Меня все это уже не касается».

Трубка Литфаса

«Существует, — опять начал говорить однорукий, наморщив лоб (он крепко обхватил пальцами ножку бокала, словно желал дать мне знак, что теперь-то и начинается главная часть нашего вечернего мероприятия), — существует дополнение к легенде об именах. Ты уже слышал эту легенду от Цердахеля. А о дополнении расскажу тебе я». Он снова разжал кулак и стал вертеть бокал между большим и указательным пальцами.

«Дополнение присутствует в одной-единственной рукописи, — сказал он, — и даже там оно едва поддается прочтению, потому что писавший небрежно нацарапал эти строки на полях соответствующего листа, как внезапно мелькнувшую мысль. Вероятно, именно поэтому дополнение никогда не воспринимали по-настоящему серьезно, хотя смелой образностью и самим своим высказыванием оно никак не уступает самым значительным из наших Книг и вдобавок представляет собой прямо-таки идеальное продолжение рукописи из Хетфёхея. Однако возможно, в том-то все и дело, — заметил он, — возможно, именно властная сила этих образов, их не подлежащая сомнению достоверность как раз и внушали недоверие нашим книжникам! — он задумался. — К тому же дополнение изложено в форме вопросов, обращенных к читателю; уже одно это обстоятельство отпугивает большинство из нас в самом начале — ведь вопросов у нас у самих более чем достаточно и от наших Книг мы ждем ответов!»

«Так значит, это дополнение, — не глядя на меня, продолжал однорукий свои объяснения, — это дополнение, или, лучше сказать, этот текст, имеет два заглавия. Они начертаны рядом, на одном уровне, на одной строке, без знаков препинания и разделены только большим пробелом. Они звучат: “Но что если” и “Как всегда”. Первый заголовок совпадает с вводными формулами, повторяющимися в каждом предложении, то есть эти слова вряд ли можно считать настоящим заглавием; и то же самое касается второго заголовка. “Как всегда” — древнейшее из известных нам обозначений бирешей, причем обозначение оскорбительное».

Он снова умолк и задумался. «Отсюда можно сделать вывод, — произнес он затем со значительным видом, — что в названных двух формулах сведено воедино все, о чем мы вообще в состоянии спросить. Ведь, как дают понять слова “Но что если”, все прежние ответы уже приняты к сведению, их содержание подытожено и резюмировано в новой формуле: “Но что если”. В свою очередь, почти автоматическое речение “Как всегда” делает очевидным, что и этот вопрос, как всякий другой в том же роде, поставлен неверно и что тот или иной полученный ответ побуждает спрашивающего еще раз продумать свой вопрос, а затем сформулировать его по-новому. Стоп!»

Литфас потер ладонью лицо и кожу на голове. Он выглядел вконец вымотанным.

«Если верить этому тексту, — устало продолжал он, — наша задача заключается в том, чтобы выяснить, каким был порядок вещей прежде — до появления бирешей и до того, как они взялись за свое дело. Тяжелая, прямо-таки неразрешимая задача, — произнес он усталым голосом. — Ведь мир приходит в упадок очень медленно, так что при непрерывном наблюдении этот процесс не сможет различить даже самое зоркое око, — однако в целом отрицать упадок, конечно, невозможно и никто в нем по-настоящему не сомневается. Ибо даже последнему глупцу ясно одно: так, как оно есть сейчас, не могло быть всегда. Такого просто не вынесло бы человечество! Упадок, стало быть, имеет место, и мир действительно оскудевает», — сказал он. Однако слова его прозвучали так, что казалось: он боязливо спрашивает кого-то, — и совершенно не верилось, что он излагает последние и решительные выводы из своих размышлений.

«Пусть мы и не можем доказать совершающийся упадок, как желал бы того Инга, однако мы его чувствуем. Мы фиксируем небольшие изменения в реестре существующего! — подчеркнул он и, словно желая придать своим словам как можно больше веса, постучал рукой со скрюченными когтями по доске прилавка. — Возникает ощущение, будто у нас в животах имеется шестой, еще не открытый орган чувств, который постоянно сообщает нам о таких изменениях. Вот здесь, — сказал он, указывая — как делал уже раньше — пальцем немного выше пупка, который выделялся как круглая, неглубокая впадина под тканью ночной рубашки. — Печать Иова! Как говорят, “обезьяны думают животом”, и эта мысль справедлива». Однорукий, казалось, вновь сбросил с себя усталость; он опять взбудораженно принялся расхаживать туда-сюда по другую сторону прилавка.

«Послушай! — обратился он ко мне. — Однажды я сидел в трактире в Андау за кружкой пива. Это было воскресным вечером в один необычайно сухой год, и от зноя земля потрескивала, будто по ней пробегали миллионы маленьких язычков пламени. За стол рядом с моим сел незнакомец, который сразу привлек мое внимание тем, что на голове у него, несмотря на жару, была серая фетровая шляпа, а на руках — кожаные перчатки. Когда он снял шляпу, под ней оказались огненно-рыжие волосы, прекраснейшие волосы, какие мне только доводилось видеть. Мы разговорились, и он, все время поигрывая шляпой, лежавшей перед ним на столе, словно то была подставка для пива, рассказал мне, что долгое время жил в Африке, но вынужден был покинуть те края, потому что дом, где он жил, каждое лето заполоняли полчища муравьев (видимо, дом стоял на их тропе), и они сжирали все подчистую. Вместе с женой, которая не могла выносить такую обстановку, он каждый раз вынужден был на три дня и три ночи перебираться в запасное убежище в джунглях, а потом напасть столь же внезапно кончалась. Немилосердная регулярность, с которою повторялось это событие (его всегда можно было предсказать заранее, с точностью до дня), как раз и была всего ужаснее для его жены — при том, что в ситуациях непредсказуемых она всегда умела найти выход из положения. Но это ежегодное, казалось бы, рутинное нашествие муравьев разрушило ее внутренне, изменило до глубины души.

Прошло два года (рассказывал тот человек) с тех пор, как он вернулся на родину, однако прошлым летом с ним произошло нечто еще более ужасное, чем та история с муравьями, а потому он всерьез подумывает, не лучше ли ему расстаться с женой, так как ему кажется, что именно он приносит ей несчастье. Однажды вечером они с женой через окно своего дома разговаривали с соседкой, стоявшей внизу в маленьком палисаднике. Он рассказывал ей об Африке и муравьях. Уже почти стемнело, и он, во время своего рассказа, вдруг ощутил непонятное беспокойство. Человек отчаянно пытался его побороть, повествуя своей слушательнице о все новых и новых удивительных приключениях в той части света. “Еще ни разу в жизни у меня не получалось так рассказывать, — воскликнул он, — повествовал однорукий. — При этом меня все время не покидало чувство, будто кто-то несильно, но настойчиво постукивает меня пальцем по затылку. Наконец я не выдержал. А нужно было бы выдержать! Потому что если выдержишь, то все пройдет стороной!” — опять воскликнул он. Так или иначе, он обернулся — и убедился, что странное постукивание не было обманом чувств. Пусть оно звучало тихо и отдаленно, как шум падающих капель, которые в соседнем помещении ударяются о что-то мягкое, — но, когда он включил свет, он обнаружил, что с потолка комнаты, подобно тонким, вьющимся волосам, свисают тысячи тонких червей, длиной с палец, — живой колышущийся газон вверх ногами, из которого с размеренными промежутками отделялся один кусочек за другим и тихо, с легким шлепком, падал на пол. Он, дескать, притягивает к себе подобную нечисть, кричал незнакомец», — так рассказывал Литфас, хотя слова незнакомца его явно уже не интересовали, а внимание его было приковано к тому, что не имело прямого касательства к повествуемой истории.