Чтение онлайн

И вдруг внезапно он замолчал, взглянув в зеркало заднего обзора. Пэйн поспешно запахнул отвороты пальто, чтобы не было видно потемневшего от крови переда рубашки. Но он понимал, что было поздно.

Таксист долгое время хранил молчание. Он обдумывал то, что увидел, и, судя по всему, соображал медленно. Наконец он предложил как бы невзначай:

— Хотите послушать радио?

Пэйн понял, почему он так сказал. Он хочет узнать, не скажут ли там что-нибудь о нем.

— Почему нет? — настаивал таксист. — Радио входит в плату за проезд, так что вам ничего не придется доплачивать.

— Ну хорошо, — согласился Пэйн.

Он и сам хотел знать, не сообщат ли что-либо о нем.

Кроме того, радио позволит легче перенести боль, как это всегда бывает, когда слушаешь музыку.

«Я тоже когда-то любил танцевать, — подумал Пэйн, вслушиваясь в зазвучавшую в динамике мелодию. — До того, как стал убивать людей».

Сообщение не заставило себя долго ждать.

«Объявлен городской розыск Ричарда Пэйна. Пэйн, которого должны были выселить из его квартиры, застрелил агента финансовой компании. А потом судьбу этого агента разделил полисмен Гарольд Кэри, явившийся по вызову в дом, в котором проживал скрывающийся ныне преступник. Однако, прежде, чем отдать свою жизнь служению долгу, патрульному полицейскому удалось серьезно ранить убийцу. Это подтверждается следами крови, ведущими на крышу, через которую он и ушел. Он еще на свободе, но, скорее всего, недолго там пробудет. Остерегайтесь этого человека, он очень опасен».

«Совсем не опасен, если только вы оставите его в покое. Дайте ему спокойно сесть на поезд, — с печалью подумал Пэйн. Потом посмотрел на неподвижный силуэт водителя перед собой. — Мне надо что-то сделать с ним… Немедля… я знаю».

Таксист оказался в непростой ситуации. На некоторых пересекавших парк дорогах, отличавшихся оживленным движением и хорошо освещенных, ему могли бы помочь люди с проезжавших мимо машин. Но когда подобные мысли пришли ему в голову, они ехали по темному объездному пути, где не было видно ни одной машины. За следующим поворотом, однако, эта тихая дорога соединялась с автомагистралью с плотным транспортным потоком. С того места, где они находились в данное время, был отчетливо слышен шум движущихся машин.

— Сворачивайте к краю дороги, — распорядился Пэйн и вытащил револьвер.

Он хотел только, оглушив таксиста, связать его и продержать в таком состоянии до того момента, когда ему надо будет поехать, чтобы успеть на поезд к восьми двадцати.

Таксист, услышав по радио сообщение о Пэйне, встревожился и только ждал момента, когда можно будет остановиться у одного из выходов из парка или на красный свет светофора. Резко затормозив, он выскочил из машины и попытался спрятаться в кустах.

Пэйн понимал, что медлить нельзя: он не мог позволить водителю ускользнуть от него и связаться с полицией в парке. Если таксисту удастся сделать это, все выходы сразу же перекроют. Сознавая, что не может выйти из машины и догнать его, он прицелился пониже, чтобы попасть водителю в ногу и не дать ему убежать.

Но как раз перед тем, как Пэйн нажал на спусковой крючок, таксист, споткнувшись обо что-то, упал, и в результате пуля вместо ноги угодила ему в спину. Когда Пэйн подошел к нему, он лежал неподвижно, хотя и не умер. Глаза у него были открыты, зато нервные центры — парализованы.

Пэйн и сам еле двигался, но все же сумел дотащить таксиста до машины и кое-как втиснуть его на заднее сиденье. Потом взял его фуражку и надел ее.

Он умел водить машину, — во всяком случае, это не составило для него особого труда, — если бы не проклятая рана, от которой он умирал. Пэйн сел за руль и медленно тронул автомобиль с места, успокаивая себя мыслью о том, что звук от выстрела мог затеряться в открытом пространстве или его могли, наконец, принять за обычный выхлоп. Втиснувшись в стремительно мчавшийся вперед поток машин, он при первой же возможности вырвался из него и свернул на тихую, темную дорогу.

Затем, остановившись, прошел к задней дверце, чтобы посмотреть, что там с таксистом. Он хотел помочь ему, если только удастся, — скажем, подвезти его к больнице и оставить перед ней.

Но было слишком поздно. Глаза водителя были закрыты. Он уже был мертв.

И это — пятый.

Но данное обстоятельство теперь не имело для Пэйна никакого значения: что такое чужая смерть для человека, который одной ногой стоит уже в могиле?

— Мы снова свидимся через час или около того, — сказал он, обращаясь к недвижному телу.

Пэйн снял с таксиста пальто и укрыл им покойника, чтобы не было видно его бледного лица, если кто-то подойдет случайно к машине и заглянет внутрь через окно. Он не решился вытащить тело из машины и оставить его где-нибудь в парке: его могли слишком быстро заметить в свете фар проезжающего мимо автомобиля. Ему казалось, что куда безопаснее оставить его в салоне его же собственной машины.

Было уже без десяти восемь. Пора отправляться на станцию, чтобы иметь небольшой запас времени: его по пути могли задержать светофоры, а поезд на этой маленькой станции останавливается всего на несколько минут.

Чтобы выехать из парка, ему надо было влиться в главный транспортный поток. Он вывел машину на магистраль и поехал по обочине. Войти в поток ему никак не удавалось, и не потому, что он не мог вести машину, а из-за того, что его чувства совсем притупились. Он пытался снова и снова втиснуться в ряд, но безуспешно. А между тем перед его внутренним взором, словно подсвеченные красным фонарем, маячили упорно слова: «Поезд, восемь двадцать». И лишь спустя какое-то время, сумев в конце концов собрать оставшиеся еще душевные силы, он все же включился в поток.

Один раз, визжа сиреной, мимо пронесся патрульный автомобиль. Полицейские, наверное, проехали через парк, чтобы сократить путь из одной части города в другую. Ему было безразлично, кого они ищут. Он вообще перестал бояться. Единственное, о чем он думал, — это о поезде, прибывающем в восемь двадцать.

Он склонился над рулевым колесом. Каждый раз, когда он касался его грудью, машина виляла в сторону, будто ей передавалась его боль. Два или три раза он задевал кого-то крыльями машины, и тогда вслед ему раздавались чьи-то проклятия, но они доносились до него как из другого мира — того, который он оставлял позади. Он все думал, стали бы они ругать его такими словами, если бы знали, что он умирает.