Учитель
Шрифт:
– Я знаю.
Ее глаза увлажняются.
– Адди, пожалуйста, скажи мне – я не буду злиться. Ты знаешь, что случилось с миссис Беннетт?
Желание рассказать ей все становится почти невыносимым. Я помню, когда была маленькой, мне казалось, что если что–то не так, мама могла обнять меня и все исправить. Но она никак не может это исправить. Часть взросления – понимание, что у родителей больше нет этой способности.
– Нет, не знаю.
«Все отрицай».
Она вытирает глаза тыльной стороной ладони.
– Потому что ты знаешь, я на твоей стороне, но я не могу помочь, если не знаю, что случилось.
Я открываю рот, но не совсем уверена, что собираюсь сказать. Но все, что я могла бы сказать, прерывается звонком в дверь.
О нет. Бьюсь об заклад, это детектив Спрэг. Вероятно, она здесь, чтобы арестовать меня или что–то такое.
– Я открою, – говорю я.
Спешу к входной двери и открываю ее, не проверяя, кто снаружи. Но когда я вижу, кто там стоит, у меня отвисает челюсть. Из всех людей, которых я могла бы представить у своей двери, это последний человек, которого я ожидала там увидеть.
Это Кензи Монтгомери.
Глава 73.
Адди
Кензи Монтгомери.
Отлично.
Мало того, что полиция обвиняет меня в убийстве. Теперь мой злейший враг из школы явился к моей двери, предположительно, чтобы мучить меня. Этот день становится все лучше и лучше.
На Кензи белое пальто, которое я видела на ней раньше, но теперь оно промокло насквозь под довольно сильным дождем. Ее светлые волосы прилипли к голове, а щеки ярко–розовые. Это буквально худшее состояние, в котором я когда–либо ее видела.
– Что ты здесь делаешь? – говорю я раздраженным тоном.
Кензи убирает с лица несколько мокрых прядей.
– Мне нужно поговорить с тобой. Можно мне войти?
Часть меня хочет отказать. Она последний человек, с которым я хочу иметь дело сейчас. Но в ее голубых глазах есть что–то, что не дает мне захлопнуть дверь перед ее носом. Поэтому я киваю и отхожу, впуская ее.
Кензи промокла насквозь. В прихожей под ней образуется лужица, и мне не хочется приглашать ее дальше. Мама тихо идет к шкафу в коридоре, достает полотенце и протягивает Кензи.
– Я мама Адди, – говорит она. – Чем я могу помочь?
Кензи смотрит то на меня, то на маму. Она тянется и начинает грызть ноготь на большом пальце – плохая привычка, которой, я шокирована, у нее есть, но сейчас впервые замечаю, что все ее ногти обкусаны до основания.
– Можно поговорить с тобой наедине, Адди? – говорит она. – Пожалуйста?
Я смотрю на маму. Она, кажется, не хочет уходить, но в конце концов кивает и поднимается наверх. Есть, наверное, пятьдесят на пятьдесят шансов, что она будет подслушивать наверху лестницы, но я мало что могу с этим поделать. Стены в этом доме и так тонкие.
Как только мама скрывается из виду, мы с Кензи идем в гостиную и садимся на диван. Я сажусь на один конец, а она – на другой. Я не доверяю Кензи. Она устроила мне ад в этом семестре. Могу только представить, что она здесь, чтобы еще больше надо мной поиздеваться, а я совсем, совсем не в настроении.
– Что такое? – говорю я.
– Слушай. – Кензи убирает несколько мокрых прядей за плечо. – Я хочу извиниться за все, что сделала тебе в этом году. Я была стервой, и мне жаль.
Это совсем не то, что я ожидала услышать. Почему она извиняется? И почему сейчас?
И все же в выражении ее лица есть что–то, что говорит, что она говорит искренне. На нем нет обычной самодовольной усмешки. Под красивыми глазами фиолетовые круги, а один ноготь обкусан так сильно, что из кутикулы сочится капля крови.
– Ладно... – Я все еще не уверена, что доверяю ей, но не буду тыкать ее извинениями в лицо. – Хорошо.
– И еще... – Она понижает голос на несколько тонов и смотрит на лестницу, убеждаясь, что мама не подслушивает. – Я просто хотела сказать тебе, что... я знаю.
У меня в животе все переворачивается.
– Что знаешь?
– Я знаю... о тебе и мистере Беннетте.
О нет. Из всех людей, которые могли узнать, она – наихудший вариант. Если Кензи знает, скоро узнает вся школа. И, конечно, полиция. Это будет ужасно. Есть только одно, что нужно сделать.
«Все отрицай».
Я ерзаю на диване.
– Нечего тут знать.
– Нет, есть. – Она впивается в меня своими голубыми глазами. – Ты спала с ним.
Я вижу по ее глазам, что она действительно знает. Она не спрашивает, не выясняет, она знает. Должно быть, она видела, как мы пробирались в фотолабораторию вместе или... Не знаю. Боже мой, это самое ужасное. Самый худший человек узнал о самом ужасном, что я сделала – ну, о втором по ужасности. Интересно, как она узнала.
– Я видела стихотворение, – говорит она.
Это последнее, что я ожидала услышать.
– Что?
– Когда мы были в столовой, и ты опрокинула поднос с едой, – напоминает она. Милый способ описать тот день, когда она швырнула мой обед на пол. – В твоей тетради было то стихотворение. Он написал его и отдал тебе. Ну, знаешь... «Жизнь почти прошла мимо меня, пока она, юная и живая...»
– Замолчи!
Я поднимаю руку, чтобы заставить ее замолчать, пока она не испортила мое любимое стихотворение навсегда. Я никогда не забуду стихи, которые Натаниэль написал только для меня. Я помню каждое слово.
Жизнь почти прошла мимо меня,
Пока она,
Юная и живая,
С гладкими руками
И розовыми щеками,
Не показала мне меня самого,
Не перехватила мое дыхание
Вишнево–красными губами,
Не дала мне жизнь снова.
Я прищуриваюсь в сторону Кензи.