Чтение онлайн

— А я, между прочим, для этого и пришла.

Она плотно закрыла за собой дверь, прошла в комнату и присела на угол тахты.

Максимов, чувствуя на себе взгляд Инги, снял спортивный костюм.

Странно, но привезенная Гавриловым одежда оказалась впору.

«Гаврилов относится к тому типу, что тщательны в мелочах, но зато ошибаются по-крупному. Очевидно, не знают азов военного искусства. Даже тупой комполка, три года проминавший стул в академии, знает, что никакой тактический выигрыш не искупит стратегической ошибки, — подумал Максимов, возясь с пуговицей на рукаве. — В людях, задействованных в операции, он ошибся. Но на этом горят все опера, считающие себя богами, а остальных — марионетками. А вот где же он еще прокололся? Причем так, что сегодня себе места не находит. Спросить бы, да, паразит, не ответит».

Он, наконец, справился с пуговицей и повернулся к Инге.

— Результат?

— Подлецу все к лицу. — Инга вздохнула и отвернулась к окну.

— Не понял, это комплимент или констатация факта?

— Разве не ясно? Ревную.

Он счел за благо не комментировать, взял висевший на спинке кресла галстук. Инга напряглась, готовясь встать, потом, увидев, как он в три движения завязал галстук, откинулась на тахте, поджав ноги.

— Что-то не так?

— Хотела помочь, а ты сам справился. Странно, почему-то надеялась, что ты не умеешь завязывать галстук. — Она положила под щеку ладонь, глаза продолжали следить за каждым движением Максимова. — Странно, одеваешься быстро, как по тревоге, а придраться не к чему. Словно всю жизнь по светским тусовкам ходил.

— Хемингуэй сказал, что не может понять мужчину, дольше десяти минут завязывающего галстук, — сказал Максимов, присев у большой спортивной сумки, где держал свои вещи.

— Пижон он был и мачо, — поморщилась Инга.

— Вот когда перебеситесь со своим феминизмом, взвоете, — пробурчал Максимов, не поднимая головы.

— Это еще почему?

— Нормальных мужиков не останется. Одни латентные педерасты.

— Ой, напугал! Нормальных и сейчас почти нет.

— Вот и не пей кровь у единственного в этом дурдоме.

Он достал стилет, вытащил из ножен, погладил пальцем клинок. Нож был выполнен под вороненую сталь, темное граненое лезвие переходило в витую матово-черную рукоять. Максимов достал из бокового кармана сумки ножны из белой кожи и лайковый чехольчик. Натянул чехол на рукоять, ножны пристегнул чуть выше кисти. Последний раз погладил клинок и вогнал в ножны. Теперь, если придется снять рубашку, нож сразу не бросится в глаза. А бросить его в цель — дело секунды.

Инга, молча следившая за его действиями, пошевелилась, удобнее расположившись на тахте.

— А вы, действительно, с Конвоем похожи. С тобой, как с большой собакой. Хочется иметь, аж сил нет. А приведешь домой, не будешь знать, что делать.

Максимов поднял голову и внимательно посмотрел па Ингу. В ней было все, что делает женщину притягательной и опасной. За мягкостью и покорностью, которую привыкли считать женственностью, крылась властная и непоборимая сила. Древние обожествляли эту силу женщины, поклоняясь разноликим богиням, дарующим жизнь и одновременно беспощадно ее отнимающим. Любое знание, полученное вне чувственного опыта, для женщины губительно и нелепо, в этом Максимов уже устал убеждаться. Инга, отметая чуждые ей знания из мира мужчин, до старости играющих в индейцев, знала одно: с силой, данной ей от природы, никто справиться не сможет. Она обязательно возьмет свое, не сломает накатом, так затопит, растворит, убаюкает теплой волной и затянет в темную бездну.

Максимов протянул руку, коснулся ее колена, она тут же накрыла его руку своею. Сквозь прикрытые веки на него смотрел внимательный, притягивающий взгляд. Он крепче сжал пальцы, она задышала глубже, губы слегка приоткрылись.

«Прирученная тигрица ничем не отличается от настоящей. Лишь одна разница: та бродит где-то в джунглях, а эта лежит, свернувшись калачиком, на твоей постели и щурясь прикидывает расстояние для броска», — подумал Максимов. Свободной рукой перебросил пиджак в кресло, сел рядом на край тахты.

Он прошептал короткую фразу, Инга шире открыла глаза.

— Что ты сказал?

— Красивая женщина — это клинок, рассекающий жизнь. Японская мудрость.

— Это комплимент или констатация факта? — улыбнулась Инга. — Ко всем своим достоинствам ты еще и японский знаешь.

— Для этого надо быть японцем, — покачал головой Максимов.

Снизу донеслись возбужденные голоса Гаврилова и Журавлева.

— За Костика принялись, — усмехнулась Инга.

— Кстати, твоя женская интуиция ничего не подсказывает?

— С каких это пор ты стал просить совета у женщины?

— Это мой единственный недостаток. Надеюсь, не смертельный.

— Дай бог каждому такой. — Инга села, положив под спину подушку. — Ваших дел, конечно, не знаю.

Она машинально поправила волосы. — Но грядут большие неприятности.

— С чего взяла?

— Ой, Макс, — вздохнула Инга. — Вы же у меня не первые. Всегда так бывает: сначала хорохорятся, потом по углам шушукаются. А под конец сидят, прости, как геморройный больной после клизмы. Ждут неприятностей.

— Ив чем они выражались? Ну, у тех, с кем ты до нас работала.

Она скользнула взглядом по его лицу и отвела глаза.

— Не знаю. Я всегда уходила раньше. Вернее, Гаврилов увозил.

— Ты же умница, Инга. Неужели не боишься?

— За себя? Нет. — Инга достала из кармана меховой безрукавки пистолет. Маленький дамский браунинг.

— Кто из бывших сталинских соколов подарил? — Максимов сразу же отметил, что держит она его правильно.

— Как догадался? — В темных глазах Инги мелькнуло превосходство перед невооруженным.

— Классика трофейного шика — даже ручка перламутровая. Метров с трех завалит насмерть, если попасть куда надо. Калибр маленький, надо пулей колоть, как шилом. Хотя с твоим медицинским образованием…

Он посмотрел ей в глаза. Темные, как омуты в летней реке. Те, кто обитал в этих омутах, нажмут на курок и с восторгом будут смотреть на результат. Это он почувствовал отчетливо, до холодной щекотки в груди — там, куда смотрел черный глазок ствола.

Максимов встал, достал из тумбочки кобуру, перекинул ремни через плечи. С «Зауэром» под мышкой сразу же стало спокойнее. Он покосился на никелированный браунинг на ладони Инги. Теперь ее пистолетик воспринимался так, как того заслуживал: игрушка для детей призывного возраста и последний аргумент истеричек.