Чтение онлайн

— Это — мое дело, — заявляю я. — Весь участок от Варны до Вены я беру на себя. Вам остается только считать денежки.

— Я сказал, не хвастайте, — бурчит шеф. — Все это еще надо проверить. Тщательно проверить, Питер, прежде чем приступить к операции.

— Чтобы приступить к операции, нужно еще одно, — вспоминаю я.

— Как вы себе представляете это «одно»?

— В виде десяти процентов.

— Вы с ума сошли, — заявляет Дрейк без пафоса, но совершенно категорически. — Вы знаете, что это такое — скажем, десять килограммов героина?

— В Америке это не меньше десяти миллионов.

— По американским ценам работают только американцы, — поспешно объясняет шеф. — Но даже по европейским ценам это — пять миллионов. И у вас хватает наивности верить, что я вам дам пятьсот тысяч, даже если все будет идти как по маслу?

— Почему бы и нет? Вам останется не меньше двух миллионов.

— Питер, я взял вас в секретари, а не в бухгалтеры, — напоминает Дрейк. — Но раз вы берете на себя и эту обязанность, учтите, что я не один провожу операцию. У меня есть партнер, аппетит у которого побольше вашего.

— Ваш партнер возьмет свое на разнице между европейскими и американскими ценами, раз там товар вдвое дороже, как вы говорите. Ваш партнер получит сто процентов прибыли, сэр. А я прошу у вас мизерные десять процентов.

— Вы сошли с ума, — качает головой Дрейк и уныло горбится, сокрушенный этим диагнозом. Потом заявляет: — Один процент! Чтобы вы могли оценить мое великодушие!

— Я ждал, что вы срежете процент, другой, — вздыхаю я. — Но не думал, что у вас хватит бесцеремонности предложить мне один процент.

— Один процент плюс жизнь, Питер! А жизнь дороже всяких процентов. Особенно в вашем возрасте.

Он молчит, погруженный в светлую скорбь, потом произносит со вздохом:

— Чего бы я только не дал, чтобы быть в вашем возрасте, друг мой!

В интимном полумраке «Евы», пропитанном запахами дорогих сигар и дорогих духов, зажигается зеленый луч прожектора. Он выхватывает из темноты глянцевый круг дансинга. На этом круге, в перламутровом конусе света, начинается смертельная схватка женщины с огромной зеленой змеей. Борьба идет под протяжные завывания оркестра.

Зрелище в целом довольно противное; я ничего не имею против змеи — безобидной игрушки из зеленого плюша; но смертельная схватка оказывается, в сущности, страстным объятием, а такая картина может служить духовной пищей только психопату.

Наш столик находится возле самого дансинга, я попал сюда благодаря неслыханному благоволению шефа, который решил отпраздновать перемирие со своим верным секретарем. Это перемирие — результат долгих и напряженных дискуссий; мне все-таки удалось выторговать два процента в качестве комиссионных за операцию с героином. Честно говоря, меня этот лишний процент мало волнует, даже если он когда-нибудь и обратится в деньги; но Дрейк должен твердо усвоить, что я жизненно заинтересован в нашем совместном мероприятии, и движущая сила этого интереса — денежные знаки. Я отстаивал свои жизненные интересы с таким тупым упорством, что легко мог схлопотать вместо лишнего процента пулю, и уступил только тогда, когда Бренда подала мне очередной знак: «Довольно, хватит!»

Особых иллюзий по поводу мимических советов мисс Нельсон у меня нет. Я прекрасно понимаю, что ее симпатии обращены не на меня, а на канал переброски героина, который может принести кучу денег Дрейку, а значит, и ей. И, будучи женщиной разумной, она старается контролировать действия двух представителей сильного пола, слепое упрямство которых может привести к столкновению и ликвидации одного из партнеров; и тогда — прощай, канал переброски, прощай, операция с героином. Словом, я слишком уважаю Бренду, чтобы считать ее способной на иные чувства, кроме алчности.

Мулатке, танцующей в лучах прожектора, — женщине, борющейся со змеей, — надоело обвивать плюшевое чудовище вокруг своего тела; она швыряет его на дансинг, вопли тромбона смолкают, начинается бешеная румба; под звуки этой румбы мулатка неистово трясется, так что из связки бананов, составляющей весь ее наряд, во все стороны летят желтые тропические плоды. Один банан падает рядом с моим ботинком, но я небрежно отбрасываю его, — я не любитель бананов, особенно пластмассовых.

Конец номера ознаменован аплодисментами правда, довольно вялыми, если учесть, сколько пота бедняжка пролила на дансинге.

— Извините, дорогой, мне кажется, эта мулатка слишком вульгарна для заведения такого ранга, — замечает Бренда, протягивая длинную ухоженную руку к бокалу шампанского. Дама пьет шампанское, в то время как мы с Дрейком — люди непритязательные — прихлебываем виски.

— Верно, — кивает рыжий; уголек его носа уже сильно воспламенен. — Особенно если учесть, что здесь, на этой самой сцене, вы начинали свою блестящую карьеру.

— Не стоит напоминать мне об этом, — сухо замечает дама. — Я не забыла. Но таких вульгарных номеров у меня не было.

— Экзотика всегда вульгарна, — бурчит Дрейк. — Примитив, атавизм, грубые страсти… Без вульгарности нет экзотики.

— В таком случае замените ее кем-нибудь другим, мой друг.

— Я бы заменил, но что делать, если вы больше не желаете раздеваться публично, — дружелюбно отзывается Дрейк.

— Я разделась бы сию секунду, если бы это могло вывести вас из равновесия, — говорит Бренда. — Но вас, к сожалению, невозможно разозлить.

Дрейк поднимает брови, изображая удивление.

— Почему же? Питеру это почти удалось только что. Еще немного, и я познакомил бы его с Марком.

Я не знаю, кто этот Марк, но догадываюсь, что речь идет о том самом чрезвычайном и полномочном посланце смерти, о котором шеф уже упоминал однажды. Но Дрейку явно не до погребальных историй; настроение у него поднялось после победного завершения переговоров и дозы горючего.

— Ну как, дорогой? Неужели вас не интересует стриптиз в исполнении мисс Бренды? — обращается он ко мне.