Чтение онлайн

В соответствии со своими принципами мы, казалось бы, должны считать населяющих Западные острова суровых пресвитериан, начисто лишенных чувства юмора и усматривающих в Боге лишь сдерживающую и карательную силу, нашими союзниками (нравится им это или нет), а таких, как мистер Мак-Илоун, – в лучшем случае объектами нашей миссионерской деятельности, а в худшем – ярыми противниками, ибо легче нести свое слово наполовину обращенным, нежели пытаться заронить зерно веры в души, отягченные грузом фальши; однако в нравственном смысле нам гораздо легче общаться с людьми истинно добрыми, великодушными, умными и просвещенными (и лишь по нелепой случайности воспитанными в безбожии), нежели с теми, кто под суровым гнетом своих верований (пусть даже в чем-то смыкающихся с нашими) не способен находить самозабвенную радость в поклонении Богу и созерцании духовной и физической красоты Вселенной, Мира и Человека.

Мистер Мак-Илоун был, по-видимому, чувствительной натурой, склонной к унынию. Как и мой дед, он не видел в основе людских поступков ничего, кроме бессмысленной жестокости, но, в отличие от Сальвадора, выбрал для себя более легкий путь: заклеймил всех подряд и отгородился от мира.

Из того, что мне довелось прочитать, – а для своего возраста, скажу без ложной скромности, я достаточно начитанна, – и вправду следует, что этот мир заслуживает осуждения: самая разрушительная война в истории человечества на прощание зажгла два адских ядерных рассвета над Японией и поставила мир на грань Апокалипсиса. Страшная, всеобъемлющая способность в мгновение ока стирать с лица земли целые города, издревле считавшаяся привилегией богов, теперь всецело принадлежала человеку, и никакое древнее божество не могло сравниться в беспощадности и своенравии с новым обладателем этой власти.

После той войны против всех войн человечество стало думать, будто движется по пути прогресса, но, когда облака пыли и копоти улеглись, стало ясно, что наиболее передовая и цивилизованная держава не нашла ничего лучшего, как подавить своей промышленной мощью древний народ, который внес самый значительный вклад в копилку вселенской мудрости (возможно, люди даже знали о том, что их собственные державы тоже вошли в сговор, который в конце концов и привел к этому постыдному варварству).

Памятуя о таком пароксизме жестокости, задушившем идею разумного начала, можно ли было надеяться на грядущее торжество человечности?

И в самом деле, война не закончилась: она, правда, стала холодной, зато в ее арсеналах появилось такое оружие, которое грозило концом света; союзники стали врагами, а истинные победители восстали против самих себя и продолжили бойню с удвоенной жестокостью, как будто государственная машина, узнав о двадцати миллионах погибших, только вошла во вкус. (Как раз в это время мистер Оруэлл на другом острове Гебридского архипелага писал роман, который вполне мог бы озаглавить «Тысяча девятьсот сорок восьмой».)

Таков был мир, в котором обретался мистер Мак-Илоун, гражданин ослабленной, изможденной Британии конца сороковых, где еще сохранялось нормирование продовольствия, и только экономика Западных островов, отчасти самодостаточная благодаря мелкому фермерству и рыболовству, могла слегка ослабить суровые тиски дефицита, терзавшие население больших городов; но это было суровое, промозглое, открытое всем ветрам место, где человек трудился на море или на земле, находя утешение и поддержку лишь в общении со своим Богом, с родными и близкими да еще с бутылкой.

Стоит ли удивляться, что мистер Мак-Илоун, узнав о пылких мессианских устремлениях моего деда, а также о нетрадиционных, но вполне открытых отношениях, кои тот наладил с двумя знойными красавицами, начал склоняться к мысли, что обкрадывает сам себя, если считает отшельничество единственным способом противостоять жестокому и абсурдному миру.

Не важно, какие соображения, эмоциональные, личные или философские, послужили причиной коренной перемены, которая произошла с мистером Мак-Илоуном, но к концу 1949 года этот процесс завершился, и у нашего Основателя появился первый новообращенный (своих жен, похоже, он не считал истинно верующими, хотя те вели себя примерно).

Мой дед стал управляющим на его ферме в Ласкентайре: он по-прежнему пользовался библиотекой, носил при себе все ключи, получал содержание как натурой, так и деньгами и наконец полностью взял бразды правления в свои руки. Здесь и обосновалась наша конфессия, Истинная ласкентарианская церковь, которая ютилась на ферме с 1949 по 1954 год, пока миссис Вудбин не отписала нам Верхне-Пасхальное Закланье – усадьбу в зеленой пойме древней реки Форт, далеко-далеко на юго-восток от тех неприветливых островов.

– Разит той дрянью, которой нас мамаша от простуды спасала, – сообщил Дек, шлепаясь на огромную подушку, брошенную на пол возле меня.

Я воспользовалась драгоценным бальзамом жлоньиц несколькими часами ранее, когда мы с Зебом вернулись в Килберн с южного берега Темзы (к счастью, без пересадки). Взобравшись на чердак, я втащила за собой стремянку и ею же приперла люк. Потом разделась до трусов и устроилась в позе лотоса для подготовительной медитации. С одной стороны от меня стояла кружка с водой из-под крана, с другой – ароматическая свеча Ордена.

Откупорить крошечный сосуд удалось не сразу; наконец крышка, треснув, поддалась. В пламени свечи пахучий бальзам казался совсем черным. Взяв мизинцем каплю этой густой темной массы, я тронула лоб, за ушами и пупок. Остаток положила в рот и спешно проглотила.

Запила водой; черная, скрипящая на зубах мазь обожгла язык, нёбо и горло.

Я закашлялась, из носа потекло, и мне показалось, будто меня с головой обволакивает этот темный, неумолимый запах, жгучий и резкий, плывущий с гор полумистического Востока. Продув ноздри, я сделала глубокий вдох, чтобы чудодейственный бальзам пропитал все мое естество, а потом расслабилась и постаралась распахнуть душу навстречу гласу Создателя: для этого нужно было отринуть мысли об огромном городе, о миллионах Суетных, Неспасенных душ и одновременно использовать нетронутую, неведомую им самим способность осуществлять Прием, чтобы замкнуть сигналы Бога на себя.

Буду краткой: из этой затеи ничего не вышло. Я ждала, что на меня устремится Божий взор, что древний Бог даст мне знак; ждала вплоть до следующего удара сердца, вплоть до следующего ледникового периода; ждала едва различимого шепота и громоподобного Божьего гласа, вопиющего о вселенском бесчувствии; ждала, пока не догорела свеча, пока не затекли ноги, пока по спине не побежали мурашки.

Делать было нечего, оставалось лишь открыть глаза: в темноте из-под крышки люка пробивалась полоска света, снизу доносился приглушенный гул голосов, а вместе с ним и запах стряпни. Повесив голову, я чуть не заплакала, но тут же решила, что не имею права себя жалеть: кто виноват в моих неудачах, если не я сама? Шмыгнув носом, я встала, размяла затекшие ноги, оделась, кое-как привела себя в порядок и спустила стремянку в чердачный лаз.