Универмаг
Шрифт:
– Сколько? — впервые прервал Фиртич.
– Цифру пока знает один человек. И он еще не поставил точку.Кто?
– Об этом ниже. — Валера не хотел нарушать композицию рассказа.
Фиртич откинулся на спинку кресла, вытягивая затомившиеся руки.
– Лисовский лишнего не припишет, — усмехнулся Фиртич.
Его осведомленность повергла спутников в некоторое замешательство. И они этого не скрывали.
– А им лишнего и не надо, — проворчал Кузнецов и напряженно хохотнул. — Верно, Валера?
– Вполне достаточно, — незамедлительно поддержал Валера.
Фиртич еще раз усмехнулся, в должной мере оценив смысл сказанного. Ясно, что Кузнецов видит в нем единственного человека, имеющего влияние на Лисовского. А то, что разговор пойдет о Лисовском, Фиртич понял сразу, как только Валера принялся излагать существо дела...
Конечно, у Кузнецова есть козырь. Один-единственный, но сильный. И он этого козыря не упустит... После того телефонного звонка Фиртич пытался поговорить с Анной. Но каждый раз, заслышав его голос, Анна вешала трубку... «Господи, упаси нас от умных женщин, — подумалось Фиртичу. — Они видят дальше нас и яснее. Мы же успеваем наделать столько глупостей, что порой совместными усилиями не разгрести. Беда мужчин в том, что они не подвергают сомнениям свои поступки. Со временем жизнь подтверждает правоту женской интуиции, обрекая нас на позднее раскаяние и самоедство. Может быть, он и вправду живет в каменном веке, как сказала тогда Анна?»
– Откуда вам известно, что Лисовский может предъявить серьезную цифру? — спросил Фиртич.
– Бухгалтер ресторана вела двойную бухгалтерию, — ответил Валера, скрывая раздражение, он уже несколько раз помянул эту важную деталь. — Сотрудники ОБХСС арестовали все бумаги.
– Дура! — буркнул Кузнецов. — Хранить черновики чуть ли не в кармане. Как я мог столько лет держать такую дуру!
– Для экспертизы черновики могут иметь силу официального документа, — продолжал Валера. — В случае, если суд признает их неоспоримость.
– Замри, Валера! — одернул Кузнецов. — Размусоливаешь. Привык у себя на колокольне слова лепить да любоваться ими.
– Аркадий Савельич, — сконфузился Валера, — я по существу.
– По существу ты уже сказал... Константин Петрович с первой фразы все понял. А теперь притворяется. Верно, Костя?
Фиртич не ответил, следя за дорогой.
– Ты, Валера, лучше сбегай сигарет купи. Как раз и магазин. — Кузнецов достал деньги и не глядя занес руку за спину.
– Что вы! Четвертная? На сигареты у меня хватит! — Мужчина хихикнул. Ему было неловко перед Фиртичем, ему хотелось показать, что хозяйский тон директора ресторана — так, шутка, по-приятельски.
– Прихвати что-нибудь из еды. Коньяк...Так ведь... — начал было Валера.
– Найди директора. Скажи, для кого. Отпустит.
Фиртич прижал автомобиль к тротуару. Сухо шелестя кожей пальто, Валера вылез из машины и, выпрямившись, направился к гастроному. Фиртич обернулся и плотно прихлопнул заднюю дверь.
– Что за тип?
– Адвокат, — ответил Кузнецов. — Выручил как-то я его, по гроб жизни мне обязан.
– А для чего ты его с собой взял?
– Для обстоятельного разговора.
– Врешь, Аркадий! — Фиртич постукивал пальцами по рулю. — Хочешь при свидетеле со мной разговор вести, чтобы в угол загнать. Вспомнить услугу, которую мне оказал. Анна ведь может все и отрицать, характер у нее самостоятельный: придет час играть тебе мою карту, глядишь — пустая. Тут твой холуй и сгодится — сам, мол, слышал разговор о том, как с помощью некой Аннушки дела свои обделывал директор Универмага. Верно, Аркадий Савельевич?
Кузнецов захохотал. Его круглый живот крупно колыхался, ходил ходуном. Он похлопал одобрительно по колену Фиртича.
– Ну Костя, Костя... Слушай, а как ты узнал про Аннушку-то? Я ведь, помнится, тебя в курс не вводил?
Фиртич старался выглядеть спокойным.
– Ты ведь, Аркаша, свои кадры при себе держишь. Только и надо, что спуститься по лесенке. — Фиртич отвернулся к боковому стеклу.
Он был раздосадован — стоило ли открывать Кузнецову, что ему известны его методы?
Таяли снежинки, извилисто стекая прозрачными слезами. Бьющий изнутри цветными огнями гастроном просматривался насквозь. Люди ходили вдоль стеллажей, укладывая пакеты в плетеные корзины. Женщина в белом халате толкала перед собой тележку с какой-то фасовкой. За ней спешили покупатели...
Фиртич давно был знакок с Кузнецовым. Но той неопределенной степенью знакомства, когда каждый из них мог принять его и как дружбу, и как равнодушие, и даже как вражду. Бывают такие странные отношения. Все зависело от обстоятельств. Охваченный желанием во что бы то ни стало заполучить весь пакет заказов на новое оборудование «Олимпа», Фиртич не все предусмотрел. А теперь вот как дело обернулось. Не одной голубой шерстью да пирожками. Кузнецов даже и не вспоминал, что Фиртич запретил продажу пирожков, а ведь наверняка был в этом лично заинтересован... Он берег Фиртича для серьезного дела. Конечно, он не мог предположить, что именно от Лисовского, главного бухгалтера «Олимпа», будет зависеть его судьба — экспертизу могли поручить и другому... Но не раз бывавший во всяких передрягах, Кузнецов свято верил: то, что сегодня кажется пустяком, завтра может стать решающим.
Превыше всего Кузнецов ценил ловкость. Если он чувствовал, что его поступок расценивается как хитрость, он был недоволен собой, считая, что в чем-то , изменила ему ловкость. Хитрость должна быть незаметна, как дыхание. И фразу, которую обронил тогда у себя дома Лисовский о том, что еще следует разобраться, почему он, директор ресторана, при всех своих великих блатах и возможностях допустил эту заваруху, Кузнецов рассматривал как недостаточную свою ловкость...
И, точно угадывая ход его мыслей, Фиртич произнес:
– Ты уже виделся с Лисовским? И хотел его купить. И проехало. — Фиртич не знал об этом факте, но по молчанию Кузнецова понял: так оно и было. — Есть люди, Аркадий Савельич, которые не вписываются в твое представление о мире.
– А в твое? — иронически произнес Кузнецов.
– А в мое, Аркадий Савельич, в мое вписываются! — с нажимом сказал Фиртич. — Этим мы и отличаемся друг от друга. Хотя многим можем показаться близнецами. У нас разные точки отсчета, Аркаша. Что делаешь ты, Аркаша, я ненавижу. А что делаю я — тебе безразлично... Лисовский — мой бухгалтер. И останется им, чего бы мне это ни стоило.