Универмаг
Шрифт:
– Да ладно вам, — вяло пробормотала Татьяна. Не хотелось ей оправдываться, доказывать, что не пила она, а лекарство принимала. Она вообще не хотела являться на местком. Пусть увольняют, пусть что хотят делают... Но вот это спокойное и будто сглаженное обсуждение воскресника задело ее. Она почувствовала внутреннюю связь всех этих людей со стареньким «Олимпом», их принадлежность, к одной семье и свою отчужденность в их глазах. И обида сдавила ее грудь, стучала в висках, тяжелела в глазах колкими сухими слезами...
– Панькаемся. А они на голову садятся, — проговорил Аксаков, заведующий швейно-меховым отделом, — Разрешите мне высказать мнение по этому поводу.
Азарий Михайлович Аксаков был одним из старейшин «Олимпа». Сухопарый, подтянутый, с тронутыми давней сединой пышными усами, любитель классической музыки. Ни один стоящий концерт в филармонии не проходил без его непременного присутствия. И место у него было свое, на хорах, в первом ряду...
Склонив голову набок, Аксаков бросил птичий взгляд на Татьяну.
– Я рассматриваю проступок Козловой не как ее личное поведение. Это оскорбление всему нашему цеху...
Татьяна сжимала острыми коленями растопыренные ладони. Кожа лица натянулась, уши пунцово пробивались сквозь соломенные волосы.
– Вы уж слишком, Азарий Михайлович, — с ленцой проговорила Рудина. — Разобраться надо! — Она плотнее завернулась в платок, отчего яркие цветы выступили резкими пятнами ожога.
Аксаков опустил глаза к лацканам пиджака, сбил пальцем пушинку и проговорил, пряча раздражение:
– И очень странно, когда подобный проступок не находит осуждения прямого начальства... — Аксаков рассердился. Рудина явно уводила разговор в сторону.
В кабинете поднялся шум. Особенно негодовал Сазонов. Его длинный нос дергался в нервном тике...
Рудина, улыбаясь, смотрела на своих расходившихся коллег.
– Что вы шумите, что вы шумите, — повторяла она, не повышая голоса. — Господи, ну что вы шумите?! Я могу рассказать, чем вызвано поведение Козловой.
Татьяна в изумлении подняла на Рудину глаза.
– Да, могу, — продолжала та. — Только попрошу мужчин выйти минут на пять.
Тишина в кабинете стала плотной и настороженной. Впервые на заседании месткома прозвучало такое предложение.
– То есть как выйти? — пробормотал Аксаков. — Почему?
– Есть вопросы, которые могут обсуждать между собой только женщины, даже на месткоме.
Аксаков высокомерно одернул подол пиджака. Сазонов вобрал голову в плечи и хмурился. Вдруг, не ведая, он действительно заварил кашу...
Женщины в предвкушении пикантной истории поглядывали на Татьяну потеплевшими глазами, они заранее ей уже все простили. И подгоняли мужчин нетерпеливыми возгласами. Татьяна откинула со лба влажную прядь. В серых глазах лихорадочно искрились зрачки, а губы с подсохшей корочкой слиплись в узкую полосу. Она медленно повернула голову в сторону Рудиной и проговорила высоким шепотом:
– Вы ничего никому не скажете! Потому что вы ничего не знаете.
– То есть как? — вспыхнула Рудина.
– Вы ничего не знаете, — повторила Татьяна, не меняя голоса. — И то, что вы собираетесь сказать, вам донес обо мне какой-то подлец. И сплетник. Жаль, я не знаю кто... И не хочу знать... Можете объявить мне выговор, уволить... Но если вы сейчас скажете хоть слово...
Татьяна сорвалась с места и выбежала из кабинета.
...
За углом ее ожидал Леон.
– Предлагал тебе доктора, отказалась, — проговорил он, выслушав сбивчивый рассказ Татьяны.
– Хватит. Надоело, — отбивалась она.
– Еще родится какой-нибудь кретин от твоих фокусов, — не унимался Леон.
– Может, мне и вправду сходить с тобой к нормальному врачу? А то меня уже воротит с этой спиртовой дряни.Сама решай, что тебе делать. К тому же поздно. Когда мы ходили к врачу — уже было поздно. А сейчас и подавно.
– А ты женишься на мне?
– Сказал — женюсь. Самому надоело мыкаться... А ребенка заводить нам ни к чему, рано.
– Думаешь, я не замечала, как ты стал меня избегать, когда узнал про ребенка, — вздохнула Татьяна,— Свадьбу будем делать?
– Посмотрим. Денег нужен мешок.
– У меня отложено на свадьбу. Пятьсот рублей. Дядя подарил, мамин брат. Он в Магадане живет...
– Им хорошо там. Лопатой деньги гребут, — позавидовал Леон.
– А знаешь, я вот не замечаю, когда у меня нет денег.
– Как так?
– Не замечаю, и все. Их нет, а я не замечаю. Приходят — уходят. В голову не беру. Чтобы из-за этого...
– Ты что, — перебил Леон, — и дел никаких не делаешь?
– Каких дел? Сдурел?.. Говорят, до Фиртича крутые дела шли. И Стелла наша чуть не вспыхнула синим огнем. А сейчас не знаю. Может, кто и делает... Болтовни много — это точно. В небольших магазинах, возможно, и делают, а в нашем...
Татьяна прыснула. Она представила, как «делают дела» Нелька Павлова или Юлька Дербенева. Их дела!
– Что смеешься?
– Своим мыслям... Как-то смотрю — мужик бочку пустую катит. Огромную, как дом. Видно, купил у какого-то ханыги огурцы дома солить. Спрашиваю: почем брали? Интересно, такая большая бочка... «Пятерка, — говорит, — и вся игра!» Вот и наши дела. Шума много...
– Много ты знаешь о делах в Универмаге... Вот скажи, почему Рудина тебя выгораживала на месткоме?
– Почему, почему, — протянула Татьяна. — Невыгодно ей. Премии отдел лишат.
– Ха! Премии! Я на нее надавил.
– Ты?
– А кто же? Я!
– Господи... Чихать она на тебя хотела. Ты и она! Все хочешь, чтобы я зависела от тебя. — Она резко обернулась к Леону. — Не ты ли ей поведал, что я хочу водкой от ребенка избавиться?
Леон молчал. Татьяна смотрела на него не мигая.
– Нет. Не я, — выдавил Леон,
– А кто тогда?
– Откуда я знаю? У меня с ней свои дела.
– У тебя с ней?! Хо-хо!
– Так вот слушай... Твоя Рудина еще какие дела проворачивает. Есть у меня корешок на обувной фабрике... Так он и один старичок-снеговичок со Стеллой твоей в пай вошли. Правда, я не знаю, чем они ее приманили. Но дело серьезное. Для фабрики. Иначе фабрике этой крышка...