Чтение онлайн

И я наполнил виски его стакан.

Федор взял стакан и кивнул.

— Да. — сказал он. — Я понимаю .

— Это меня очень радует, Федор. Подойди, Федя, и обними своего старого друга! Теперь ты узнал меня?

— Не важно, узнал я тебя или нет. — сказал Федор Михайлович. — Не важ­но, кто ты. Важно, кем тебя назначили. Важно только то, назначение кем ты сам принял.

Я вспомнил про Воробьевы горы.

Вспомнил про клятву, которая была дана в виду Кремля.

Это была волнующая минута.

— Федя! — сказал я. — По-моему, ты пёрнул, Федя.

— Ты думаешь? — спросил этот великий мыслитель современности.

— Да, Федор! — сказал я. — Да.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, или ПРЕОБРАЖЕНИЕ.

НАЧАЛО

В больших городах теперь какие зимы?

Словно в конце света, ни тепла, ни мороза — одна только слякоть, стылость и мерзость вокруг.

Тем более, что еще после тринадцатой гражданской войны в городе перестало работать паровое отопление, и с тех пор зябкая сырость поселилась в квартирах. Здесь, в синеватых пластах едкого дыма, среди заросших копотью стен, рельсов- цы каждый день встречали готовыми, что этот день и будет для них последним.

И так встретили они и тот достопамятный, великий день.

С утра еще ничего не предвещало, что дню этому суждено повернуть историю города. Было, как всегда, тускло и слякотно, но перед обедом пронесся слух, что Федор Михайлович задумался.

— И что, давно он уже думает?! — раздраженно спросил главный предиктор города, президент Сто сорока литрового банка Иван Гаврилович Громыхалов у Евгения Иудкина, доложившего ему эту весть.

— Верочка! — переадресовал Иудкин вопрос секретарше. — Срочно выясни­те... Когда он задумался?

— Н -не заметили. — заикаясь от страха, через минуту доложила секретар­ша. — Вроде, говорят, порядочно уже сидит.

— Вро-о-де! — раздраженно сказал Громыхалов. — У вас всегда: вроде! Ни­какой серьезности!

— Ну, Иван Гаврилович! — в отчаянии воскликнула секретарша. — Ну, ми­ленький! Ну, понимаем, что не бережем вас.

Она зарыдала и, уронив на пол бумаги, выбежала из кабинета, а главный пре­диктор набрал номер председателя городского комитета по охране рельсы.

— Ты знаешь, что он думает?! — прямо в лоб спросил он.

— Знаю. — ответил Чижов. — Что делать, Иван Гаврилович?

— Макаронкин где?!

— Заседает уже. Нам членкоров тоже собирать?

— Собирай! — Иван Гаврилович бросил трубку, а потом приказал Иудкину закладывать для выезда броневик.

Потом Громыхалов позвонил директору НИИ Человека и Трупа.

— Поедем что ли, Петро?

— Надо, Ванек, ехать. Никуда не денемся. Ребяты готовы уже. А еще и НАТО тоже обещало пособить.

— Ну, тогда, Петро, с Богом. Поехали.

Но доехать до Большого Федорчуковища они не успели. Броневик Ивана Гав­риловича застрял в ликующей толпе, несущей транспарант «МЫ СДЕЛАЛИ СВОЙ ВЫБОР — ТЕПЕРЬ ФЕДЯ СДЕЛАЕТ СВОЙ!».

— Иудкин, — сказал Громыхалов. — Погляди там. Чего шумят-то?

Евгений Иудкин послушно выбрался из броневика. Бронетранспортеры рэке­тиров застряли в толпе, запрудившей улицу.

— Пёр-нул! Пёр-нул! — скандировали обезумевшие от радости рельсовцы. — Пёр-нул! Фе-дя пёр-ну-ул!

Иван Гаврилович чуть подал броневик в сторону, чтобы не закрывать броне­транспортерам сектор обстрела, но там творилось что-то непонятное.

Рэкетиры, побросав пулеметы, спрыгивали с бронетранспортеров и братались с дилерами и членкорами.

— Ванька! — захрипел в рации голос Исправникова. — Ты понимаешь, Вань­ка, что делается?

— Не психуй, Петро! — сказал Иван Гаврилович. — Будем митинг открывать.

— Какой митинг! Какой митинг?! — заволновался Петр Николаевич. — У меня стрелять некому!

Но Иван Гаврилович уже не слушал его.

— Ну, основоположник! — сказал он Иудкину. — Давай! Рвани что-нибудь в духе текущего момента!

Иудкин понимающе кивнул и — не зря его держал при себе Иван Гаврило­вич! — тут же полез на броневик.

Укрепился на нем и взмахнул рукою с зажатым в ней беретиком.

Вначале Иудкина было плохо слышно, но постепенно голос рос, а толпа стиха­ла, и последние строки прозвучали в полной тишине, проникая в самые отдален­ные уголки площади:

Рыданьем сжато горло —

Слова застряли!!

Федор пёрнул!

Мы восстали!!!

И еще мгновение длилась глубокая тишина, а потом она — о, сила поэзии! — взорвалась криками восторга и ликования.

Митинг, посвященный великому событию в истории Рельсовска, начался.

На броневике сменялись ораторы.

Народ ликовал.

Где -то посреди этого ликования вдруг стало известно, что региональная конфе­ренция дилеров приняла резолюцию, осуждающую направленные на дестабили­зацию положения действия Федора Михайловича Любимова, и призвала рельсов- цев к гражданскому миру. А городской комитет охраны рельсы тоже, хотя и осудил резолюцию конференции дилеров, призвал Федора Михайловича остановиться.

Депутатов, сообщивших это, на митинге встретили неприветливо.

— Вы есть нехорошие люди! — прямо заявили им рельсовцы. — Мы слушали вас, пока Федя не пёрнул, а теперь не желаем слушать никого, потому что наш Федя пёрнул и вся жизнь в Рельсовске пойдет по-другому.

Агенты членкоров и дилеров пытались посеять зерна сомнений в душах рель- совцев, но таких агентов на митинге немедленно изобличали и били, хотя и силь­но, но без ожесточения и не до смерти.

— Пускай живут. — добродушно говорили рельсовцы. — Все-таки праздник сегодня.