Чтение онлайн

Пётр Агеевич и Ольга Андреевна в сельсовет не пошли. Пока молодых не было, хозяин снял в горнице образа и перевесил их к себе в мастерскую. Пётр Агеевич выделил новоиспечённым супругам самую большую комнату - других не было! Начальство в Народной обещало лучшему работнику квартиру, но се­годня некому было решать этот вопрос: директор МТС и председатель райиспол­кома находились под следствием. Петр не интересовался делами новой власти, он продолжал ходить в церковь, по воскресным дням и праздникам они вместе с женой Ольгой пели в церковном хоре.

Когда молодые появились на пороге, Ольга на полотенце протянула им соб­ственноручно испечённый хлеб с солью. Пётр Агееич велел сыну и невестке стать на колени, благословил, перекрестив, обрызгал освящённой в церкви водой. Иван, хоть и неверующий, не перечил воле отца.

Паша - в своём креп-жоржетовом платьице, Иван - в чёрном костюме, не но­вом, но добротном, пошитом из шевиота. Да и все приглашённые надели лучшие рубахи и брюки. Радостное возбуждение царило среди молодёжи, уже давно не было так шумно у Марчуковых.

Пётр Агеич пожелал паре быть вместе в горести и радости, жить в любви и согласии, пригубил из рюмки церковного кагора. После этого он вместе с женой отправился в церковь.

– Вальс-бостон, вальс-бостон!
– зашумели за столом гости, разливая шампан­ское в стаканы.

Ваня поклонился Паше и вывел её на середину комнаты. Гаврюша тронул паль­цами клавиши на аккордеоне, и пара заскользила в нешироком пространстве ком­наты. Все хлопали. Паша, подняв подбородок, встретила взгляд Ивана: он смотрел в её лицо не отрываясь, как тогда, когда она услышала от него, что он любит её .

Это было в рощице за больницей. Ваня провожал Пашу из клуба: вокруг пели птицы, в воздухе стоял густой запах сирени. Он целовал её страстно, при­жимал к себе, и она, обессилевшая, даже не пыталась сопротивляться. Какой-то поток стремительно уносил Пашу, и она сама начинала отвечать мужчине, держа­щему её в объятиях, - уже больше не противилась захлестнувшему её течению, названия которого не знала.

И это люди называют любовью? Тогда что же её любовь к маме, отцу, брату? Почему она, потеряв себя, не может ни о чём думать, кроме Ивана? Почему она при этом страшится его натиска, его безудержной натуры?

Три часа прошли для неё незаметно, гости разошлись. Родители Вани ушли ночевать к родственникам, и они остались одни. Жаркий день закончился, усту­пив место прохладе, и Иван предложил помыться в маленькой баньке, где за день вода нагревалась в бочке на солнце.

– Сначала я!
– решительно заявила Паша.

– А может.

– Никаких может! Я иду одна, а потом. товарищ агроном.

Ваня легонько покачал головой: и раньше в этой на вид скромной девушке он замечал частенько решительные нотки.

. Паша лежала на кровати, натянув простыню до подбородка. Она тоскливо смотрела на дверь, умоляя бога, чтобы всё произошло как можно скорее. Она не боялась боли, но ожидание мучило её .

Прежде чем лечь, она надела длинную ночную рубашку. Стало жарко, она ре­шила снять рубашку, лечь голой: ещё не хватало Ване запутаться в ней, думала она самоотверженно.

Скрипнула дверь, и в свете бледной луны, заглядывающей через занавески, появился её Ваня, в трусах, с полотенцем на шее, он шлёпал босыми ногами по струганым доскам.

– Где ты, любовь моя?

Паша не ответила. Он, конечно же, увидит её через минуту.

Иван легонько скользнул под простыню, и она почувствовала, как его про­хладная, ещё влажная ладонь легла на её щёку:

– Пашуня, боишься?

– Ничего я не боюсь!
– решительно ответила девушка, но её тело отозвалось лёгкой дрожью.

– Давай я буду тебя только целовать, а остальное мы отложим. до завтра.
– шептал Иван.

Она не ответила, а он уже жадно целовал её губы, и снова стремительный по­ток подхватил её, и она перестала думать обо всём. Кажется, вряд ли она понима­ла, что происходит. Их тела переплелись, и через какие-то минуты её пронзило острое чувство, она закричала, и её крик тут же погас на губах: будто схлынули всё напряжение, вся тяжесть ожидания, и ей стало легко, невесомое тело уноси­лось в пустоту, как в погибель .

Она лежала, закрыв глаза, не в силах пошевелиться. Иван откинулся на по­душку, положил руку на её грудь, что-то шептал ей, но она ничего не понимала. Да и зачем? Она ощущала рядом с собой тело мужчины, по которому, таясь сама от себя, сходила с ума, и чувствовала, как её жизнь наполняется новым для неё смыслом: отныне - она взрослая женщина.

* * *

Ваня вставал в пять часов утра, выпивал кружку молока с хлебом, садился верхом на серую в яблоках Резеду - и только его и видели, до самого вечера он пропадал на полях. Паша шла на работу в больницу, возвращалась домой, ждала мужа. И дома она не сидела сложа руки: убиралась, стирала, готовила еду.

Марчуковы-старшие не могли нарадоваться на свою невестку: редкий случай - красивая дивчина, работящая, уважительная, без всякого каприза. И Петр Агеич, и Ольга Андреевна звали её Пашуней, а она, как требовал обычай, обращалась к ним как к родителям: «папа» и «мама».

Спокойствие, выдержка и строгость - это было фамильное, «марчуковское». В их доме властвовал особый, непредвзятый дух строгости родителей, повино­вения детей, рачительности и богопослушания. Последнее в детях дало трещину, но Пётр Агеич не делал из этого трагедии: пусть сыновья живут собственной жиз­нью, а он станет доживать свою, ничего не меняя. Втайне он гордился, что все его сыновья удались, дочь учится в институте. Среди сыновей - трое военных, а двое, Леонид и Ваня, пошли по гражданской линии. Хотя Леонида после окончания академии в Ленинграде могут призвать в армию.

Николай и Георгий - лётчики, Виктор - в бронетанковых войсках, а Ваня ре­шил учиться агрономии. Они вместе с Троепольским интересуются новыми тео­риями, мечтают о создании идеального агрономического хозяйства. В этом году Иван уезжает на рабфак в Лиски, а через год будет поступать в Воронежский сельскохозяйственный институт. Пётр Агеевич одобрял стремления своего млад­шего сына: пусть учится поднимать землю, а то разбежались из гнезда кто куда. А кто же порадеет о землице? Только ведь женился! И пора ему, и девочка на за­гляденье, а тут - учёба! Уже пахнет дело дитём, а ему уезжать. Не дело это!