Уран для Хусейна
Шрифт:
Девчонки прыснули, а гардеробщик побагровел:
— Чего буровишь, козел? Ща самого раком постав…
Договорить он не успел. Ткнув в карман бумажник, Зуб коротко, без замаха, ударил точно в середину массивного щетинистого подбородка. И тотчас развернулся лицом к двум крепышам, рванувшим уже в атаку. Первый нацелился сгрести Сашку за ворот, но зацепил протянутыми пальцами пустоту. Нырком уйдя вправо, Зуб вскользь мазнул ему ребром ладони по печени и, подпрыгнув, втер ступней по основанию позвоночника. Противник на мгновение застыл, как подстреленная на взлете птица, и лбом грянул об угол гардероба, помешав своему наголо стриженному напарнику заскочить Зубу за спину. Гардеробщик успел подняться, перегнулся через прилавок и выволок на свет божий резиновую милицейскую дубинку. Но воспользоваться оружием не успел, Зуб кулаком ударил его по локтевому сгибу, метнул кисть вверх и зажал ухо гардеробщика между большим и указательным пальцем. Этот прием когда-то показал ему Сэт, наблатыкавшийся среди спецназовских головорезов разным подленьким, но эффективным штучкам. Большой палец намерил искомую точку под ушной раковиной, гардеробщик взвыл, а Сашкин лоб уже ломал ему переносицу, бычок по-одесски всегда был Зубовой коронкой. Второй крепыш избавился наконец от навалившегося на него друга и прыгнул вперед, но Сашка успел вырвать из пальцев оглушенного гардеробщика дубинку и, скользнув вдоль прилавка, рубанул сплеча резиновой сабелькой по кадыку противника. Тот успел прикрыть горло подбородком, удар пришелся по губам — только кровавые брызги и осколки зубов разлетелись. Второй удар, по затылку, заставил окровавленного крепыша опуститься на колени. Зуб прицельно огрел его дубинкой второй раз, чуть правее макушки, и остался один на один с оторопевшим при виде лихой расправы вышибалой.
— Ты это… Короче, бери машек и вали, — отступил тот в сторону, освобождая проход, — мое дело маленькое. Ну и Глубокое. — В голосе гиганта звучало неподдельное уважение. — В натуре особо опасный. Дергайте, ща менты нарисуются…
Бэбик влюбился. Прежде, не встречаясь с Леной, он просто вспоминал о ней как о чем-то далеком и нереальном, но в тот вечер, когда Мишка приволок его к бывшей жене, осознал, что этой встречи и ожидал всю свою не такую уж долгую жизнь.
Поскольку гости тогда нарезались в драбадан, Лена оставила их ночевать, соорудив импровизированную постель на кухонном полу. Проснувшись под утро, Бэбик перелез через храпевшего рядом Мишку, унял одолевший сушняк глотком холодной, как завещал великий Кир-Бух, воды и потащился в туалет. На обратном пути невольно замедлил шаг, открыл дверь комнаты и замер. В розовом свете ночника разметалась в безмятежном сне спящая красавица из сказки. Розовое атласное одеяло, розовый пеньюар, сквозь который просвечивало нежно-розовое божественное тело неземного создания — Бэбик истуканом застыл в дверном проеме, позабыв обо всем на свете и не решаясь приблизиться. Лена ровно дышала, уткнувшись щекой в раскрытую книгу, но Бэбику это посапывание казалось волшебной музыкой, рожденной самым великим композитором всех времен — Любовью.
С той ночи он потерял покой. Лена отныне присутствовала во всех мечтах — сидела рядом на кожаном сиденье шикарного «порше», летящего по Елисейским полям Парижа, плескалась в подсвеченном снизу бассейне Бэбиковой виллы на берегу Женевского озера, входила под руку с министром Будиловским в холл фешенебельного нью-йоркского отеля «Плаза», сверкая обворожительной улыбкой и доводя до инсульта окружающих дам умопомрачительной цены бриллиантами, которыми Бэбик увешал любимую, как новогоднюю елку. Но мечты эти, кроме всего прочего, причиняли своему создателю невыносимую муку. Одно дело витать в облаках, понимая невозможность претворения фантазий в жизнь, а совсем иное, когда мечты вполне воплотимы в реальность, следует только хорошенько пошевелить мозгами и очень этого захотеть.
Бэбик хотел очень, но преодолеть собственную трусость был не в силах. Самое противное заключалось в том, что прекрасно все понимал, и нелепость сложившейся ситуации доводила его до исступления, но, стоило начать размышлять о пустяках легализации дедова наследства, перед глазами возникали жестокие лица бандитов, распаленные утюги и паяльники, кабинеты проницательных следователей и прочие ужасы, виденные в заполонивших экран телевизора фильмах.
Однако временами любовь преодолевала страх, и Бэбик, набив бумажник зелеными двадцатками, мчался на площадь Победы, дожидался Лену у магазина и приглашал ее в какой-нибудь тихий ресторанчик. Из тех, что посещают солидные бизнесмены и лидеры преступных группировок, сменившие вонючий кавардак блатхат на более подходящие для отдыха места. Никогда прежде не следивший за внешностью, Бэбик приоделся, разорившись на пару тысяч в престижном магазине на Сторожовке, накупил всякого мужского парфюма и стал регулярно наведываться в мужской салон красоты, где за десятку-другую долларов его наружности придавали более-менее сносный вид.
Но этим мужество страдальца и ограничивалось. Лена с удовольствием соглашалась провести с ним вечер в приличном кабаке, благосклонно принимала цветы и мелкие сувениры вроде духов и шикарных стодолларовых сумочек, однако в постель воздыхателя не тянула. Сторонником платонической любви тот не был, но робость не позволяла ему решиться и потребовать от любимой полной взаимности. К тому же Бэбику казалось, что инициатива должна в таких случаях исходить от предмета его вожделения. Обычная, в общем, история любви человека, волею небес родившегося со значительным опозданием. Лет, как минимум, на сто пятьдесят.
Мишка, учуявший в поведении бывшего одноклассника перемены, теперь наведывался к Бэбику, как на работу. Его малость свихнувшийся от водки мозг аналитика мгновенно просчитал все плюсы и минусы охватившего Бэбика чувства. Никакой ревности он, естественно, не испытывал, зато выгоды создавшегося положения использовал максимально. Бэбик же надеялся, общаясь с Мишкой, разгадать, что же нашла в том некогда Лена. Пытался перенять некоторые черты Мишкиного характера и манеру поведения. И не замечал, что весь этот ликбез сводится к медленному, но верному спаиванию — общаться без бутылки на столе Мишка не мог…
Вчера они допоздна засиделись на бэбиковской кухне, ликвидируя под Мишкины воспоминания о семейной жизни четвертую бутыль. «Смирновской». Бэбик все еще грезил во сне, представляя себя с Леной на пляже Лазурного побережья Франции, а Мишка уже ломился в двери, прерывая чудесные видения длинным противным звонком.
— Пиво есть — ума не надо. — Батарея пивных бутылок выстроилась на подоконнике идеальным солдатским строем, сверкая новенькими околышами пробок. — Будем лечиться.
— Баночного не мог взять. — Бэбик присмотрелся к этикеткам. — «Бурштын Беларуски»… Что это еще за бурштын такой? — В последнее время он ощутил вкус мелких радостей, принесенных возможностью тратить валюту, и генная память подсказывала, что если покупать, то только качественные вещи. Копеечное местное пиво, по мнению Бэбика, к таковым вещам не относилось.
— Старик, ты не патриот. — Мишка сковырнул пробку и забулькал прямо из горлышка. — Фу-у… Оживаю… Да вся эта муть фирменная в сравнение с родимым свежаком никак не идет. Только что упаковочка красивая. А «Бурштын»?.. Эх, Эдик, — укоризненно покачал он головой, — в Белоруссии живешь, сало, картошку лопаешь. Пиво вот родное по утрам употребляешь, а языка предков не знаешь.
— Почему не знаю. Мы с мамой на идиш говорили.
— Во-во. Погоди, придут наши, разберутся, на каком-таком языке ты в детстве говорил. Заполнишь анкету — не были ли вы прежде евреем? Постановка будет такая: не знаешь, как по-белорусски будет лопата, дадут тебе эту лопату, и копай себе яму под ракитовым кустом.
— А как лопата будет? — заинтересовался Бэбик.
Мишка изобразил на лице укоризну. Как называется лопата, он и сам понятия не имел, но вопрос прозвучал с ноткой испуга, что понравилось и заставило продолжать ерничество: