Усобники
Шрифт:
– Господи, Владыка небесный, я раб Твой, но греховные мысли одолевают меня. По скудоумию богохульствую я, без умысла злобного, прости меня, Боже… Ты даровал мне дыхание, Ты волен отнять его у меня. Тебе, Всевышний, принадлежат дни мои последние…
Бесшумно ступая, в келью вошёл игумен. Худой, с лицом аскета, он смотрел на инока из-под нависших, кустистых бровей, и Дмитрию казалось, что от игумена ничто не скроется. И он вымолвил:
– Твоя правда, отец духовный. Схиму приняв, чую душу мою грешную. Бытие, мирская жизнь меня одолевает. Не могу отрешиться от неё ни постом, ни молитвами.
Нахмурился игумен:
– Мне страдания твои ведомы, и душа твоя для меня не потёмки. Когда схиму принимал, мыслил я, что отречёшься ты от власти великокняжеской. Ан нет, прочно она тебя ухватила. Ныне зрю, в ските ты покаяние сыщешь. Завтра и проводим тебя…
Страшная была ночь, душная, обжигающая. Князь Андрей рвал на себе рубаху, ворот перехватывал дыхание. Хотел звать на подмогу, но голос пропал, из горла лишь хрип вырывался. А за оконцем сыч кричал, ухал, и князю чудилось, что птица плачет по нём. Ужели смерть к нему подступила? Навалилась, подмяла, душит костлявой рукой, хохочет.
Князь Андрей Александрович норовил вывернуться, да сил нет. Мысль в голове одна — не умереть бы, пожить. Хотелось дохнуть во всю грудь, но воздух был горячий, словно кипяток.
Только к утру полегчало. Князь кликнул отрока, спавшего у двери:
– Выставь оконце.
Отрок поспешно вынул из оконного проёма свинцовую раму, и утренняя прохлада влилась в опочивальню…
А приснилось князю, будто осадили Владимир враги и нет ни из города, ни в город пути. Полыхает пригород, и лезут недруги на приступ. Но кто они — татары или русские князья, кои посягнули на его, Андрея, великокняжескую власть? Он, великий князь, поднимается на стену, его тяжёлый меч опускается на вражеские головы. Но почему он стоит в одиночестве, где его гридни, его дружина?
Но что это? Ближайший к нему враг поднял голову, и князь Андрей Александрович узнает тверского князя Михаила Ярославича. Тот возносит меч, но князь Андрей успевает отбить удар. Тверич кричит и снова бросается на великого князя. Вдругорядь князь Андрей Александрович отражает удар. Он ясно слышит звон мечей, рёв множества глоток, и ему становится страшно. Неужели суждено погибнуть от меча тверича?..
Неожиданно лик князя Михаила Ярославича преображается в лик Даниила. Он грозно вопрошает: «Брате Андрей, ты ненасытен, аки волк, ты алчешь, не зная меры. Не мы, князья русские, тебе друзья, а ордынцы, и Господь за всё с тебя спросит!»
Даниил заносит меч над головой Андрея, но тут меж князьями неожиданно возникает княгиня Анастасия. Она простирает руки, и князь Андрей чётко слышит её голос: «Князья, уймитесь, вы братья единокровные!»
И Даниил опускает меч, отворачивается. Ох, как хочется Андрею в этот момент ударить Даниила, но он понимает, что его меч надаёт не на московского князя, а на Анастасию.
Вдруг в мгновение исчезают и Даниил, и враги, а княгиня смотрит на него с укором и говорит: «Вот до чего довела тебя, князь Андрей, твоя ненасыть…»
В голосе Анастасии ему чудится столько презрения, что он пробуждается.
Гридни разожгли на высоком берегу костёр, жарили на вертелах убитого вепря. Мясо было жирным, и сальные брызги шкварчали на углях. Тянуло духмяно, гомонили гридни, лишь Любомир, отойдя в сторону, уселся на сваленное ветром дерево и задумался. Как давно это было, когда он жил в деревне, под Городцом. Отец, смерд, пахал землю, сеял рожь, а мать помогала ему и ухаживала за скотиной. В хлеву у них стояли корова, несколько овечек, а за перегородкой откармливались два кабанчика. Когда в полюдье являлся за данью княжий тиун, он забирал часть урожая, мясо — солонину и свежатину — да ещё немало того, что семья припасла с осени.
Тогда подросток Любомир ненавидел тиуна и гридней, которые собирали дань. Но прошло несколько лет, и Любомир попал в дружину князя. Теперь он сам ездит с князем в полюдье, творит несправедливость. А ещё вспоминалась Любомиру соседская деревенская девчонка, какая нравилась ему. Потом на мысль пришла Дарья. Явилась и исчезла, а сознание подчинила княгиня. Анастасия ворвалась в его сердце неожиданно и завладела им. Трудно Любомиру сдерживать свои чувства, он знает, это тайная любовь, и не может предсказать, чем она закончится… Сладкая и горькая любовь. Гридин по нескольку раз в день видит княгиню, слышит её голос, но должен таиться, скрывать свои чувства. Он боится, чтобы кто-нибудь не проведал о его любви, опасается навредить княгине. В последний выезд за город, когда они остались наедине, Анастасия сказала ему, что скорее удалится в монастырь, чем согласится потерять его, Любомира. Но ведь и он теперь не мыслил себе жизни без княгини…
У костра громко переговаривались гридни, весело смеялись, и им было непонятно уединение Любомира. Наконец кто-то позвал его, и гридин поднялся, нехотя подошёл к огню.
Подул резкий ветер, и понесло первые снежинки. Вдруг снова потеплело, но было ясно, что эго последние дни перед зимними холодами. В такую пору смерды заканчивают подготовку к зиме, а бабы и девки ходят в лес, собирают морошку, клюкву.
Ближе к зиме в городах искали приюта лихие люди, жили таясь. Сыскав какую-нибудь избу-убежище, днями отсиживались в кабаке, пережидая морозы, и с нетерпением ждали весны, когда их охотно примет лес.
В Москве ватажники облюбовали кабак Ермолая: хоть Кремль и под боком, но хозяин надёжный, не выдаст. Старый гусляр Фома, расставшись с Олексой, последние дни доживал у кабатчика. Лихих людей он узнавал по имени, и они ею узнавали, звали за стол, угощали.
Забрели как-то в кабак три товарища, уселись за стол. Подмигнул один из ватажников Ермолаю — тот им мигом на стол выставил капусту квашеную, дымящиеся щи с потрохами, хлеб ржаной да жбанчик пива хмельного.
Ватажник, кряжистый, крупный, с бородой до пояса, позвал старца, стоявшего поодаль:
– Садись с нами, Фома, поведай, что на свете слыхивал?
– Эк, Фома, тебя и годы не берут! — заметил второй ватажник.
– Я однажды смерть ждал, а она меня пожалела, Сорвиголов, — отшутился старец. — Верно, там во мне нет нужды.
А Сорвиголов бороду огладил, посмеялся:
– Может, с нами в зелёный лесок потянет?
– Да уж нет, Сорвиголов, от Ермолая никуда, а коли выгонит, тогда у меня одна дорога — к тебе.
– Приходи, только гусли с собой захвати.
– Эк, вспомнил, гусли-то я Олексе отдал. Но я и без струн вас потешать буду.