Чтение онлайн

— Лео… — Сейди ждала ответа. Потом взяла за ленточки маску чертенка и протянула ее в сторону Лео. — Скажи, что произойдет, когда я надену это в третий раз?

Он убрал руки от лица и мрачно взглянул на маску. Она вертелась на ленточках, оглядывая обжитые другими масками стены.

— То же самое, что и первые два раза, — сказал Лео.

— А что… — У Сейди перехватило горло, она закашлялась. — Что было первые два раза?

— Ты… мы… ты вела танец. И охоту.

Маска замерла и уставилась вниз на ноги Лео.

— Охота, — отозвалась Сейди. — Медведь. Только медведь был не медведь. Так? Лео?

Лицо Лео постарело, стало жестче, плечи опустились, он прислонился к двери.

— В третий раз не так, как прежде, верно, не так?

— Так же. — Он облизнул губы. — Только потом… не будет никакого потом. Ты не сможешь ее снять. Ты поведешь танец, охоту, и так будет всегда.

— Всегда?

— Пока это не убьет… пока что-то… кто-то…

— Пока кто-то из вас не убьет меня.

— Чтобы освободиться, — прошептал Лео. — Если мы когда-нибудь захотим освободиться.

Они смотрели в глаза друг другу. Немая публика — маски — наблюдала за ними. Сейди опустила руку, чертенок в нетерпении приплясывал на ленточках.

— Почему? — спросила она. — Почему я?

— Потому что ее носила Рейни. — Лео прерывисто вздохнул, прислонился затылком к двери и закрыл глаза. — Рейни носила ее дважды. Нам нравилось это, мы любили танцевать, любили охотиться. Но ты знаешь, как это бывает.

Сейди прикусила губу. Она знала.

— Он тоже это любит. Мистер Неро. Он живет ради этого. Том догадался, что он ждет, когда Рейни наденет это третий раз, и тогда сезон охоты никогда не кончится, а мы… боже!., мы любим это, но ее мы любим больше.

— И тогда вы нашли кого-то на замену. Того, кто вам безразличен, кто будет носить это за нее, за всех вас. — Последние слова Сейди произнесла шепотом.

Лео зажмурился, открыл глаза и встретился с ней взглядом.

— Да, — просто сказал он. — Да.

Рука Сейди дрогнула, и чертенок завертелся вокруг оси.

— Значит, так это и происходит.

— Так и происходит.

Рты на стенах изливали молчание, их молчание заполнило уши Сейди. Сможет ли она после этого слышать, сможет говорить? Что еще осталось сказать?

Это сказал Лео.

— Мы должны были пойти встречать тебя, но я заманил их в кухню. Дай мне две минуты, потом спускайся, только тихо, и уходи. — Он оторвался от двери и взялся за ручку. — Две минуты. Все поняла?

— Но… — отозвалась Сейди, — но…

— Пожалуйста, сделай одолжение. — Глаза Лео сузились, обнажились зубы, ему было трудно сказать это: — Возьми это с собой. Сожги и смой пепел в сточную канаву. Сделай это для меня, сможешь, Сейди?

Сейди прерывисто вздохнула. Ленточки чертенка запутались у нее в пальцах. Его подбородок тыкался ей в ноги.

— Сейди?

— Да.

Лео кивнул и открыл дверь.

— Две минуты, — сказал он и вышел из комнаты.

Вниз по лестнице, за дверь, бегом по улице. Ночной воздух, резкий, холодный. Белая луна плывет в обрывках облаков, детские голоса выкрикивают сезонное предложение. Или это розыгрыш? Сейди бежит, чертенок вращается на ленточках. Она бежит, потому что может бежать, потому что кровь огнем разливается по жилам и ей нужен глоток холодного воздуха. Снова свободна.

Лео! Ей хочется кричать. Рейни! Том!

Свободна!

Через улицу в парк. Детей здесь нет. Темнота окутывает Сейди, она бежит медленнее, переходит на шаг. Останавливается. В какой-то момент она забывает, насколько голодна. У нее кружится голова. Маска чертенка тычется в ноги.

Сожги это и смой пепел в канаву. Прекрасно. Все, что ей надо, — спички, что-то, чтобы поджечь это. А потом…

А потом?

— Секси-и Сей-ди.

Эта дурацкая строчка из дурацкой песни.

— Секси-и Сей-ди.

Зов охотника, который крадется в темноте. Сейди содрогается всем телом. Но чертенок, да, чертенок так любит танцевать… охотиться. Ленточки маски все еще вплетены в ее пальцы, она поворачивается, грациозная, как нотная линейка, идет обратно, и гравий скрипит у нее под ногами.

То, что я пишу сейчас, — свидетельство моей огромной веры. Веры в то, что ты живешь не только для того, чтобы родиться и увидеть мир вне моей утробы, но и в то, что ты дорастешь до того возраста, когда сможешь прочитать это сумбурное письмо и поймешь, как я тебя тогда ждала. Как мы вместе с тобой ждали чуда!

Я не просто так употребляю здесь слово "чудо". Еще недавно я и сама была из тех, кто закатывает глаза, услышав, как будущие родители говорят о своих оплодотворенных яйцеклетках как о чем-то чудесном и сверхъестественном. Оплодотворились — и прекрасно! Но при чем здесь чудо? Мне это казалось не очень подходящим выражением. Оплодотворение ведь самая обычная вещь на свете, каждую секунду оно где-то происходит. Я помню слова Эйнштейна, сказанные им однажды (было бы хорошо, если бы ты к этому времени уже познакомился с ним в школе): "Можно жить с верой в то, что чудес не бывает, либо с верой в то, что все есть чудо". Не думаю, что мое отношение к беременности изменилось после того, как доктор подтвердил то, что до него подтвердил тест, и то, о чем я знала и так. До того момента, когда я готова была признать тайну зачатия и рождения чудом, оставалось еще много времени.

Но все меняется, мой маленький, и нам не дано знать, в какую сторону.

Продолжим об этом позже. Сейчас утро, и я должна собираться в школу, где я работаю. Не обижайся, я ведь думала, что мы уже прошли через это, но меня снова из-за тебя тошнит.

Сегодня был плохой день. Но, возможно, теперь тебе станет понятнее, почему я напугана настолько, что мне необходимо продолжать эту демонстрацию веры в то, что наступит положенный срок и я увижу твое прекрасное, пищащее личико.