Узлы
Шрифт:
"...Заложено несколько разведочных скважин. Надеемся. Верим. Если обнаружатся признаки продуктивных осадков и нефти, вопрос будет окончательно решен. Что принесут с буровой? Что?"
Эти строки он дописывал в душной комнатушке недостроенного дома. Все время хотелось встать и открыть плотно пригнанные рамы окна, хоть и знал, что стекол в них нет. Дохнет иногда легкий ветерок, принесет тонкий аромат лоха... И снова тяжелая, изматывающая духота.
Вот тогда они и пришли к нему - старый чабан с сыном.
– Принимай. От бога гости, - улыбаясь, сказал с порога чабан.
– Добро пожаловать!
Васиф смахнул пыль с новеньких табуреток.
– Вот... Сын мой. Я тебе, помнишь, говорил?
Гость подтолкнул вперед юношу. Васиф с интересом взглянул на парня. Тот был выше и шире отца в плечах. На худощавом лице большие лукавые глаза. Видимо, парень с юмором относился к строгой серьезности старика и тонко давал понять Васифу, что на самом деле не так уж и нуждался он в отцовской опеке и при случае может постоять за себя. Отвечал он на вопросы по армейской привычке быстро, точно.
Старик начал издалека:
– Я вот зачем пришел... Не зря говорят - одна голова хорошо, а две лучше. Долго уговаривал сына остаться в колхозе. Он у меня уважительный вырос, не из тех, что взяли моду со стариками спорить. Все больше отмалчивается. А я - то вижу - не по душе ему работать в колхозе. Потом с тобой встретился, помнишь? Ты так хорошо говорил о нефти, как молла прямо. В сердце запали твои слова. Что ж, думаю, наверное, эта новая жизнь, о которой ты говорил, сильнее дедовских законов, сильнее меня. Согласился, послал сына в контору. Ходил он, ходил, да так ни с чем и вернулся.
– Почему?
– Пусть сам скажет.
Парень поднялся было с места, но Васиф жестом остановил его.
– Сиди... К кому ты обращался?
– В отдел кадров. Невысокий такой мужчина, голова как будто прямо из плеч растет. Больше недели водил меня за нос. Но я решил - не отступлюсь. Наверное, я надоел ему, позвал меня однажды к себе в кабинет, говорит: давай начистоту объяснимся.
– Ну и что?
– Ну и ничего. Работа, говорит, здесь ответственная. Не каждому доверишь...
Васиф чувствовал, как краснеет, и, не выдержав прямого, сурового взгляда старика, отошел к окну.
– Хорошо. Тут какая-то ошибка. Завтра утром я сам буду в Конторе. Приходи, постараюсь устроить на буровую к Акопу.
Обещание свое он тогда выполнил, устроил парня. Ну, а то, что они с начальником отдела кадров наговорили тогда друг другу, - об этом лучше не вспоминать.
Акоп... Это он принес тогда комок земли с буровой. Нес бережно в руках, видно, бежал в гору, запыхался. Васиф увидел его из окна, выскочил навстречу. Жадно впился глазами во влажную горсть земли, разминал пальцами, нюхал и даже на язык попробовал. Потом отломал кусочек, опустил в пробирку, залил бензином. Встряхивал, встряхивал. Не дыша смотрели они с Акопом, как жидкость в пробирке окрашивалась в темно-золотистый цвет. И долго хлопали друг друга по плечам, смеялись, говорили, перебивая друг друга.
А потом Акоп сидел на койке, откинув голову, и Васиф заметил, какое у него осунувшееся лицо, с темными впадинами под глазами.
– Выспаться тебе надо, Акоп.
– Что ты! Разве я сейчас смогу уснуть? Меня ждут там ребята на буровой. Они заслужили, чтоб первыми узнать! Какой уж тут отдых.
– Я понимаю.
Акоп выпрыгнул в окно и пошел через заросли к холмам, голубым от лунного света.
А Васиф долго еще не спал. Свесив ноги с подоконника, сидел, слушал ночь, полную шорохов, всплесков далекой песни, бренчания струн, что доносил ветер из вагончиков-времянок.
Неужели нашли то, что искали много лет? Пройдет немного времени, и в газетных сводках по добыче нефти появятся первые сообщения с Кюровдага. Новый трест организуют. Дороги проложат...
Где-то рядом хрипло, протяжно пропел петух. Ему тут же откликнулся другой. Васиф спрыгнул с подоконника, зажег лампу, поднес к ее слабому свету пробирку. А вдруг... Нет. Жидкость была такой же - золотисто-коричневой с маслянистыми каплями на поверхности. Потушил лампу. В окно серо сочился рассвет.
Дневник! Куда запропастилась его старая тетрадь, которая прошла с ним все фронтовые и партизанские рубежи, грела в плену памятью мирных, довоенных лет, помогала видеть лица друзей, близких, слышать их голоса... Надо записать и этот день. Комок земли на ладони Акопа... Голубые под луной холмы и далекий рокот бурильного агрегата. Нет, дневник - это бумага, немые страницы. Ему нужно другое - чудесное чувство разделенной с кем-то радости. Написать друзьям в Баку?!
Васифа распирало желание что-то сделать, выплеснуть из себя бьющую через край энергию. Перемахнув через подоконник, он пробрался к соседнему окну. Лазым! Здесь спит Лазым. Подтянувшись, Васиф бесшумно пролез в окно. Кашлянул раз, другой. Шофер спал. Васиф прошелся по комнате, в темноте наткнулся на ведро с остатками воды, весело чертыхнулся.
Лазым спал.
– Слушай, Лазым!
– Он легко тряхнул юношу за плечо.
Шофер поднял с подушки голову, сел, ноги его ощупью нашли старые стоптанные туфли.
– Что? Едем? Куда?
– Вставай, дорогой. Радость у нас, вставай!
Пока Лазым плескался, высунувшись в окно, Васиф сбегал за пробиркой.
– Смотри, - он чиркнул спичкой, - видишь цвет? Есть в породе нефть, есть!
Лазым, с трудом продрав припухшие веки, оторопело смотрел на пробирку. В черных зрачках его плавились язычки пламени. Наконец он улыбнулся.
– Понял. Не жги спички. Вон уже светает. Значит, ты не зря...
– Проба из верхней части продуктивного слоя. Здорово, а?
– Что за продуктивный слой? Без конца твердишь.
Лазым снова присел на койку, скинул туфли.
– Сейчас, дорогой, объясню. Смотри!
Васиф вытащил на стол доставленный накануне образец породы, а рядом положил тот, что принес Акоп.
– Ну... Видишь? Смесь глины и песка...
– Вижу.
– Похожи?
– Совершенно одинаковы.
– А теперь понюхай.
Лазым осторожно повертел у носа сухие комья, чихнул.
– Нефтью пахнет.
– Да ты встань, встань к свету!
– суетился Васиф.
– Вот здесь, видишь?