Чтение онлайн

Спустя несколько дней к Алевтине была снаряжена «комиссия» из Глафиры, Зинаиды и вездесущей Муськи. Муська хоть и была вовсю занята личной жизнью с инженером Юрой, почти бывшим мужем Муськиной приятельницы, но время для культпохода нашла.

Любу не звали, она пришла сама. Все же дворник, и, значит, имеет право знать, что творится во вверенном ей доме.

Плохого никто не хотел, а хотели понять, что довело Алевтину до жизни такой: болезненное состояние психики или откровенная нужда. День был выбран воскресный: во-первых, дома все «члены комиссии», во-вторых, наверняка дома и сама Алевтина, нищенствующая только по будням.

Алевтина всех впустила и провела в гостиную. Следов явной бедности невооруженным глазом не наблюдалось. Обычное жилье проработавшего всю сознательную жизнь и вышедшего на пенсию члена общества: скромная мебель образца семидесятых (тогда еще были живы муж и сын Алевтины и в дом что-то покупалось), со стандартным посудно-рюмочным набором сервант, стол, покрытый бархатной бахромчатой скатертью, ламповый телевизор, допотопный бобинный магнитофон, аккуратно накрытый от пыли вышитой салфеткой… На стенах висели фотографии мужа и сына Алевтины. Несколько портретов украшали сервант, телевизор и комод. За стеклом в книжном шкафу тоже были портреты.

Алевтина смотрела светло, на вопросы про здоровье и вообще как дела отвечала положительно и внятно, только быстро-быстро разглаживала пальцами край скатерти да беспокойно подергивала плечом.

Когда Муська встала и, точно принюхиваясь, двинулась в сторону закрытой двери во вторую комнату, Алевтина сорвалась с места и с криком: «Не отдам! Не пущу!» – кинулась наперерез.

Спасать Муську ближе всего оказалось Глафире. Она прихватила буйную Алевтину со спины. Алевтина верещала, как пойманный в силки заяц, но противиться крепкой Глафире не имела сил.

На крики слетел со своего пятого этажа доктор Латышев. Он выдернул из Глафириных рук вконец обезумевшую Алевтину, а на вопли Глафиры, что надо «„скорую“ вызывать и везти Алевтину на Пряжку», приказал всем немедленно выметаться, «чтобы духу ничьего через секунду не было».

Благодетельниц как ветром сдуло, потому что в таком бешенстве сдержанного Латышева никто не видел, включая, кажется, и Зинаиду, которая, на правах жены, все же осталась. Доктор стоял посреди комнаты, прижав к себе плачущую Алевтину, и гладил седые кудельки на ее трясущейся голове. Все остальное подъезд узнал в пересказе Зинаиды.

Напившись лекарств, которые, предварительно изучив этикетки, принес из кухни Латышев, Алевтина немного успокоилась и заявила, что ничего предосудительного не делала, а книги все равно бы списали. И она впустила доктора и Зинаиду во вторую комнату, «кабинет мужа Саши». Там на стульях, диване, письменном столе и подоконнике в открытом и закрытом виде лежали книги, журналы и газеты, посвященные жизни поэта Есенина, причем некоторые были в двух-трех экземплярах.

Оказалось, что последние годы работы в БАНе Алевтина таскала, засунув за корсаж юбки, печатную продукцию с изображением поэтов Есенина и Клюева. На изумленный вопрос Глафиры: «В какой такой бане работала Алевтина?» – Зинаида снисходительно пояснила, что так «в интеллигентной среде» называют Библиотеку Академии наук, сокращенно БАН.

Потом Алевтина призналась Латышеву, что еле-еле сводит концы с концами и скоро, видно, не в состоянии будет оплачивать свою жилплощадь.

– Но вы же понимаете, доктор, – Алевтина подняла умоляющие глаза на Латышева, – вы же образованный человек и понимаете, что Сашенька не может без кабинета, он ведь ученый, и кабинет ему просто необходим. Видите, – и она с гордостью указала на журналы и книжки с портретами Есенина, – видите, сколько у него научных работ. А этот, в шляпе, иногда выступает его соавтором. И сынок наш в институте учится, ему тоже кабинет понадобится. – Алевтина говорила убедительно и твердо, с совершенно нормальными интонациями. – А если я съеду на меньшую площадь, куда же им возвращаться? Они меня не простят, вы понимаете, Петр Сергеевич? Вы же понимаете меня?.. А недавно мне приснился Сашенька и сказал, что с его помощью я справлюсь. Ну, вот я и подумала… Те фотографии, – она указала на портрет в рамочке из бука, – жалко, а с этими, из журналов, можно и выйти…

– Вы все правильно сделали, Алевтина Валентиновна. Все правильно сделали, – приговаривал Латышев, тихо поглаживая сухонькую руку Алевтины. – Вам совершенно не о чем волноваться. Все хорошо.

На этом инцидент был исчерпан. Теперь к Алевтине через день прибегала симпатичная медсестричка из больницы, и Алевтину никто в переходах больше не видел.

Какое-то время подъезд жил без особенных потрясений. Тамарина дочь Женечка становилась чем старше, тем грустнее. Зойка перешла в шестой класс, стала стесняться матери, грубить, а Люба злилась, называла ее «дрянью неблагодарной» и хваталась за тот самый березовый вечный веник, который со времен дворника Азима валялся в кладовке.

– Хорошо, что лом в подвале, а то привыкла махать-то! – кричала Зойка, срывала с вешалки модную курточку и бежала во двор, который мела, кстати, уже не Люба, а совсем другая дворничиха, мучительно синеглазая Раиса, мать странно-улыбчивых, несоразмерно большеголовых мальчиков-близнецов.

Поздно вечером, возвращаясь после мытья полов в продуктовом магазине возле метро, том самом, что заменил собой сомнительные и плохо пахнущие ларьки, Люба растирала жгучей мазью ноющие суставы и ложилась спать. Даже телевизор смотреть ей не хотелось.

Тетка продала свою квартиру, купила за городом домик с участком и сидела там безвылазно с внуками. А теткину дочь Люба и видела-то всего раз за двадцать с лишним лет: когда родилась Зойка, та забежала и оставила на столе байковое одеяльце и несколько застиранных детских простынок.

С соседями никакого такого общения, кроме «здрасстье – до свиданья», не получалось. Изредка забегала Люба к Одинцовым, проведать, «живы ли» да «не надо ли чего». Посиделки с Глафирой, тяготившие Любу, давно сошли на нет. С противоположными армянами как-то не заладилось.

Поначалу маленькая Ануш, если пекла что, а пекла она часто, заходила к Любе, приносила тарелочку, накрытую белой салфеткой, и навстречу Ануш радостно выскакивала Зойка. Люба ревниво оттирала Зойку бедром, тарелочку брала и вежливо интересовалась: «Как ребяты ваши?» Ануш каждый раз удивлялась слову «ребяты», не понимала, о ком речь. Когда выяснялось, что о внуках, говорила, что все, слава богу, хорошо, ласково трогала Зойку за подбородочек и уходила.

Люба надламывала душистое печенье и думала, что все равно соседи напротив «какие-то не такие». Живут тихо, сор из избы не выносят, даже если и случается чего, семья ведь, понятно. Детей одних на улицу не пускают, а только под присмотром. Это ее Зойка с пяти лет одна с детсадовскими подружками по двору шмотылялась, а всегда нарядную, с бантами в косах Светланку лет до двенадцати Арсен сам в музыкальную школу водил и еще ждал, пока занятия кончатся.