В лабиринте миров
Шрифт:
Белокурый кивнул головой и зашагал быстрее.
– Если мне память не изменяет, скоро будет Стол. Там мы поедим.
– Что будет?
– Стол. Место, где можно поесть.
– Кафе?
– Можно и так сказать.
Я фыркнула. Если можно, то и говори по-человечески. Если посольство, значит посольство, а если кафе – то кафе, а не какой-то там Стол.
Мой спутник шёл быстро. Я же глазела по сторонам, часто отвлекалась и потому постоянно отставала. На каждом повороте белокурый терпеливо поджидал меня, покусывая зубами травинку и не говорил ни слова.
Узкая тропинка петляла по лесу. Широкие стволы могучих деревьев стояли далеко друг от друга, меж ними зеленела трава, виднелись разноцветные головки разнообразных цветов. В самой этой природе было что-то ненастоящее. Слишком зелёная трава, слишком причудливые цветы и неправдоподобно красивые деревья. Мультяшный мир.
Тропинка вывела нас на небольшую полянку, посредине которой стоял обычный деревянный стол. Мой проводник направился прямо к нему, и я увидела, что на столе, накрытые широкой чистой тряпицей стоят немного старомодные тарелки, а в них лежат куски хлеба и каких-то овощей, похожих на баклажаны.
– Это что?
– Это Стол. Он стоит для путников. Правда, не для нас, но мы поедим.
Мы всё съели. И хлеб и баклажаны. Надо сказать, что это были и не хлеб и не баклажаны, но вкусно. И мой спутник, как и я, был очень голоден.
После еды в голове моей вновь зароились вопросы и сомнения.
– А ты почему здесь? – я недоверчиво уставилась на своего спутника. – Тебя тоже умыкнули?
– Чего?
– Ну, в гарем... или куда там ещё...
Белокурый уставился на меня и неожиданно обидно расхохотался.
– В гарем?! Ты что, решила, что тебя похитил арабский шейх?! Ах-ха-ха!!!
Я насупилась. Действительно. Я же рылом не вышла! Хотя на органы, кажется, гожусь... для трансплантации. Точно, значит на органы!
– Ничего я не думала, – огрызнулась я. – Просто хочу понять, как я из ноябрьского города оказалась в летнем лесу! Вот и всё!
Мой собеседник посерьёзнел и протянул мне руку.
– Пошли. По дороге расскажу.
– В каждом мире существует определённый порядок вещей. Но люди не всегда и не везде его соблюдают. Это понятно?
– Понятно.
– Для того, чтобы порядок соблюдался – необходим закон и власть, которая за исполнением закона следит. Человек, нарушивший закон – преступник. Это понятно?
– Ну, понятно.
– Стало быть, власть пресекает преступления и...
– Сажает человека в тюрьму, – торжествующе закончила я. – А я-то здесь при чём? Я законов не нарушала.
Мой спутник посмотрел на меня с необъяснимым чувством: жалость пополам с недоверием и злостью.
– В тюрьму? Можно и так сказать...
Я начала злиться.
– Ты обещал объяснить! А сам только и делаешь, что говоришь загадками!
– Да как тебе объяснить, если ты ни черта не помнишь! Ты ходила в школу?
– А как же! У нас в Грязновке... девять лет отучилась, а потом хотела в училище поступать на швею, но у мамки денег не было, чтоб меня в городе содержать и я в сельпо работала, пока в город не уехала.
– А друзья у тебя в школе были?
– Ну, да... Светка, как её... Колпакова! И Ленка... не помню фамилии.
– Ты как давно школу закончила?
– Четыре года назад.
– И не помнишь фамилии подруги, с которой девять лет проучилась?
– И не помню! – злость моя нарастала. – У меня память плохая! Мне и учителя так говорили!
– Да? Кто?! Как их звали?
Я остановилась на дороге и судорожно старалась припомнить имена наших учителей. Мария Ивановна? Ильинична? Где же она жила? Не помню...
– А маме твоей сколько лет?
– Сорок два, – с сомнением произнесла я. – Или сорок три?
– А братьям? Ведь у тебя есть братья?
– Есть. Они... мы почти не виделись. Они старше и с нами не живут.
Неожиданно я поняла, что очень смутно помню своё детство: школу, друзей... совсем не помню учителей, не знаю, как выглядел наш класс, не помню никаких детских игр.
Белокурый, кажется, угадал мои мысли.
– С какого времени ты помнишь себя хорошо, вот так, как сейчас?
– С того времени, как мама вышла замуж. И я уехала в город.
Мне живо припомнились красные, распаренные самогоном и духотой лица: мама, её жених Василий, мамина сестра Рита. Они сидят во главе стола и преувеличенно громко разговаривают. Мне душно и хочется выйти, но наша соседка бабка Настасья хватает меня за плечи и пригвождает к стулу.
– Сиди!
Мать смотрит на меня и мучительно морщит брови. Мне кажется, она с трудом вспоминает, кто я такая.
– Ничо, Клавдя, ничо, – гудит бабка Настасья, – ты ещё молодая, живите с Василием, не тужите! А Женьку мы в город отправим, чего ей тут сидеть? У меня родня в городе – сестра Вера, она ищет девчонку на постой и возьмёт недорого. Пусть едет.
– Пусть едет, – пьяно лепечет мать и игриво смотрит на новоиспечённого супруга. – А мы тут... хозяйствовать. Правда, Вася? Пусть едет... Женя. Дочка...
Она опять недоумённо смотрит на меня и нелепо хихикает.
На следующий день я уехала в город к бабке Вере. Вот и всё.
– Ну и что? – сердито вопрошаю я у белокурого. – Ну, и не помню я ничего! А ты знаешь, какая жизнь в Грязновке? Может, я и помнить ничего не хочу. Организм блокирует негативные воспоминания, во! – выдала я на-гора замысловатую фразу.
– Блокирует, – серьёзно кивнул мой спутник, торопливо продолжая шагать. – Только в твоём случае заблокированы воспоминания о тебе самой, о той, кто ты есть в твоей, настоящей жизни. Ведь ты не Женя... и родилась ты не в Грязновке у пьяницы-матери, а ... где ты родилась? Кто ты? Не помнишь? Не знаешь? Тебе внушили, что ты нищая, нелепая девочка из деревни, одинокая, никому не нужная, без надежды на лучшее будущее. Это твоё наказание, Женя. Серьёзное наказание, для нарушивших закон.