В мутной воде
Шрифт:
– Полно, полно... дуться!..
– ласково заметила она ему.
– Интересный молодой человек, и... больше ничего!.. Ну, чего вы так смотрите, барон?
И барон снова оживал.
Варвара Николаевна наняла себе прелестное отдельное помещение в три комнаты около самого леса, вдали от Крейцбруннена.
Барон с итальянцем остановились в гостинице. В вилле, которую выбрала Варвара Николаевна, не было ни одной свободной комнаты, и барон очень огорчился, когда Варвара Николаевна сказала, что она этому очень рада.
На другой же день Варвара Николаевна послали Привольскому телеграмму и написала письмо, в котором сообщала свой адрес и умоляла его написать скорей.
В Мариембаде Варвара Николаевна опять сделалась нервная. То по целым дням была весела, то, напротив, хандрила, была раздражительна и капризна, так что и барон и итальянец только разводили руками, сопровождая ее, по обыкновению, у Крейцбруннена, или в Вальдмюле, или в Швейцергоф, где Варвара Николаевна любила пить кофе.
Однажды часу в пятом, когда обыкновенно мариенбадские больные рассыпаются по окрестностям пить кофе с горячим молоком, Варвара Николаевна под руку с итальянцем поднималась по лесной аллее на Vilhelm's Hohe. Барон с трудом поспевал за ними. В лесу было хорошо: пахло душистой сосной, веяло лесной свежестью. Итальянец горячо о чем-то рассказывал, а Варвара Николаевна смеялась глазами, слушая восторженные полупризнания. Она была очень хороша в своем изящном сером костюме, обвивавшем ее стройную, гибкую фигуру. Лицо ее было оживленно, глаза улыбались.
– Однако мы оставили барона далеко позади!..
– смеясь, заметила Варвара Николаевна, останавливаясь.
– Вы не хотите меня слушать?
– сердито проговорил итальянец.
– Отчего ж?.. Но только втроем будет веселей... Как вы думаете?
И она так лукаво взглянула на молодого художника, что он с сердцем проговорил:
– Шутить, синьора, нехорошо!
– А разве я шучу? Я думала: вы шутите! Барон, идите скорей! крикнула она барону.
Отдохнувши, все стали подниматься. Итальянец мрачно молчал, а Варвара Николаевна поддразнивала барона, рассказывая ему по-русски, что у итальянца прекрасные глаза и белые зубы. Барон находил его тривиальным и нежно нашептывал Варваре Николаевне, что она очаровательна.
– Ах, барон, если бы вы знали, как все это надоело!.. Я думаю скоро уехать отсюда!.. Слава богу, вот и скамейка! Присядемте!
Они уселись на скамье, стоявшей на площадке. Это было Charlotten's Hohe. Напротив них сидели две дамы и мужчина.
– Здесь хорошо, но только скучно, не правда ли?
– промолвила Варвара Николаевна по-русски, обращаясь к барону.
– Посмотрите-ка на итальянца. Он все, верно, сердится... Я люблю сердить его!
Мужчина, сидевший напротив, пристально посмотрел на Варвару Николаевну и не спускал с нее глаз.
– Что ж, пойдем дальше, барон?
– Как хотите...
– Спросим у итальянца!..
Он мрачно отвечал, что ему все равно.
– Так пойдемте вниз!
Все стали спускаться молча. Варвара Николаевна отказалась от руки, предложенной итальянцем, и шла одна. Веселое расположение духа давно исчезло. На нее вдруг напала хандра, и она почему-то вспомнила теперь, что не уничтожила своих писем к Башутину.
Она обернулась. Господин, сидевший на скамье, тихо шел следом за ними. Этот господин вдруг почему-то смутил ее. Почему? Она сама не могла себе объяснить. Они спустились вниз к Вальд-Квелле и выпили по стакану этой воды. Она оглянулась. Господин следил за нею глазами.
"Какая я глупая!" - промелькнуло у нее в голове при мысли, что какой-то неизвестный господин может ее беспокоить. Она дошла до дому, простилась со своими спутниками, посмотрела вокруг, - никого не было.
Параша встретила ее с письмом в руках.
Варвара Николаевна взглянула на адрес, весело улыбнулась, узнавши руку Привольского, быстро разорвала конверт и стала читать.
С первых же строк лицо ее покрылось смертной бледностью и глаза сверкнули. Она скомкала письмо и бросила его на пол.
– Все кончено!..
– проговорила она сквозь зубы.
– И он еще смеет упрекать!..
Она подняла письмо и прочитала громко:
– "Прошу вас избавить меня от писем. Я узнал, кто вы такая, и..."
– Узнал, кто я такая!..
– повторила она, нервно подергивая губой.
Горе, злость, оскорбленное самолюбие брошенной любовницы терзали ее. Она ходила по комнате в бессильной злобе. В эту минуту Привольский был ей противен, но в то же время как бы хотела она видеть его у себя, заставить на коленях умолять о любви и, наконец, простить его.
Слезы наконец подступили к горлу, и ей стало легче. Она позвала Парашу и рассказала ей, как подло с ней поступили. Параша участливо заметила, что все мужчины такие...
III
В это время кто-то робко постучал в дверь. Варвара Николаевна вздрогнула и велела Параше сказать, что она больна и никого не принимает.
– А если итальянец?
– Не надо. Никого не надо!
Через минуту Параша вернулась и сказала, что какой-то незнакомый русский желает видеть ее по важному делу.
– Пусть придет завтра!
– Он просит немедленно вас видеть, - доложила, снова вернувшись, Параша и прибавила шепотом: - Он велел вам сказать, что не уйдет, пока не увидится с вами!..
У Варвары Николаевны тревожно забилось сердце. "Какое такое важное дело здесь, в Мариенбаде?" Ей почему-то вспомнился господин, следивший за ней на прогулке.
– Прими его!
– выговорила она, сдерживая невольное волнение.
Она вытерла слезы, зажгла свечи, села на диван и устремила глаза на двери.
"Он или не он?" - думала она, ожидая с каким-то суеверным страхом этого странного посетителя.
"Он!" - чуть было не крикнула она, когда в комнате показался тот самый господин, которого она только что видела в лесу.
Господин этот был очень скромный на вид человек, лет сорока, с самым обыкновенным добродушным лицом. Одет он был очень скромно.
При взгляде на него Варвара Николаевна успокоилась и даже улыбнулась при мысли, что она могла испугаться такого смирного и безобидного, по-видимому, человека.