Чтение онлайн

— Так вот, по-моему, я уладил неприятный для вас конфликт, — сообщил Зельтманн, и в его голосе звучало высочайшее уважение к себе. — Я смог ему парой деталей из докладов, которые — не очень регулярно — поступают ко мне от банды Тойера, так я порой называю про себя вас, отчаянных парней… Итак, парой дополнительных деталей я сумел создать у доктора Хеккера впечатление, что он тоже пожинает то, что посеял…

— Доктор Хеккер, — заявил Тойер чуть громче, чем надо, — вообще ничего не сеял. Все, что он нам впаривал, написано практически слово в слово в альбоме Тёрнера, я сам читал. Единственное, чем мы ему косвенно обязаны, произошло практически без его ведома. Это открытие моей приятельницы, что картина Вилли писалась в зимнем освещении. Правда, господин Хеккер ее перед этим отодрал, иначе она, возможно, ничего бы не обнаружила. Вот каков его ученый вклад на нашем тернистом пути к возвышенной цели — запихнуть за решетку слониху-профессоршу и бисексуала-оболтуса!

— Отодрал? — переспросил Зельтманн.

— Имел половые сношения, — жестко пояснила Ильдирим, а Тойер подтвердил чуть печальным кивком.

— Боже мой. — Зельтманн дернул галстук, словно цепочку сливного бачка. — Конечно, это травмирует, господин Тойер. Какая ирония — именно про этот световой феномен я и счел возможным ему сообщить. Намекнул также на амурные отношения между обоими мужчинами… Ладно, до свидания, господа, всего хорошего, фрау прокурор. Ступайте пить пиво. — Физиономия Зельтманна повеселела. — Хорошее пиво! Как, господин Хафнер? Неплохо выпить доброго пива?

Он сделал пару мелких шажков, чтобы с залихватским видом хлопнуть Хафнера по плечу. Тот стерпел это с угрюмым видом.

Действительно, немного позже они сидели в ближайшей пивной на углу Берггеймерштрассе и уверяли друг друга, что теперь можно и погулять, но желанное настроение не приходило.

— Не знаю, — проговорил Лейдиг и нервно сжал пальцами бокал с колой. — Эта Обердорф может оказаться нам не по зубам. Если дневник Вилли ничего не даст, вся история затянется.

Все молча согласились с ним. Стремление довести дело до конца всегда могло разбиться о самое твердое — действительность.

— Включу-ка я мобильник, — сказал Тойер. — Может, Рената еще раз позвонит из Лондона. Между прочим, не думайте о ней плохо.

— Ерунда, — с жаром произнес Хафнер, — это все засранец Хеккер виноват.

Чуть погодя зазвонил мобильный телефон, но это была не Хорнунг.

Лицо Тойера окаменело, но он сумел сохранить любезный тон:

— Добрый вечер, засранец Хеккер.

Она прошлась по комнатам своей виллы, поправляя то, что не желало подчиняться совершенству ее строгого порядка. Долго стояла в спальне, смотрела на свою кровать как на внеземной артефакт. Неужели она лежала на ней, голая и огромная, со всеми своими волосатыми бородавками, целлюлитом, вздувшимися венами и огрубевшей кожей? Как могла вытворять такое, кто сделал ее такой смелой? Она вновь увидела комнату при мигающем свете свечей и своего юного, гибкого повелителя, который капал ей на грудь горячий воск. Потом набросила на простыни черное покрывало.

В кабинете она села за письменный стол, на прощание. С прямой спиной, как всегда. Взяла свой старый диктофон и уронила пару слезинок: это был отцовский подарок к ее первой доцентуре. Единственный раз, когда у нее появилось ощущение, что он наконец-то доволен ею и что теперь она может просто его любить. Она еще раз перебрала в памяти тех, кого любила в своей жизни. Не многие знали об этом.

Она взяла микрофон.

— Мое имя Корнелия Обердорф, сегодня третье апреля две тысячи первого года. Мои данные достаточно известны, поэтому ограничиваюсь главным: скоро я застрелю господина Даниэля Зундерманна и уничтожу картину, дальнейшее существование которой означает диффамацию дела всей моей жизни, моих достижений в области герменевтической интерпретации изобразительного искусства девятнадцатого века, с чем я не готова мириться, несмотря на фактические или мнимые ошибки, приписывающиеся мне в последнее время. После этого я убью себя. Говоря о картине, я имею в виду подделку в стиле Уильяма Тернера, которую я не распознала по психологическим причинам. Потому, что человек, якобы нашедший картину, господин Даниэль Зундерманн, в то время состоял со мной в сексуальной связи, не лишенной садомазохистских элементов, которая вынуждала меня целиком подчиняться его воле. Лишь нынешним вечером я убедилась в том, что это подделка, а также узнала, что господин Зундерманн долгое время вместе с фальсификатором картины меня обманывал.

Этого фальсификатора я убила месяц назад, в состоянии аффекта. Мы встретились ночью на плотине за Старым мостом, где он хотел мне продемонстрировать, как он выбирал мотив для своей «работы». Тогда я была еще убеждена, что плотина лишь случайно совпала с тогдашней виртуальной точкой взгляда Тернера, и в гневе бросила вымогателя через перила. Не могу сказать, что я до сегодняшнего вечера воспринимала свой поступок иначе, чем необходимую самооборону.

Сегодня я вижу в подлом обмане Зундерманна некий аспект его садизма и мелкую месть, которую я никогда в нем не могла бы предположить, ведь мне пришлось, невзирая на мою… — Она запнулась, остановила запись и долго глядела в ночь из безупречно чистого окна эркера. — …Пришлось, невзирая на мою любовь к нему, признать его магистерскую диссертацию абсолютно негодной. Мне ясно, что эти жалкие объяснения не могут обелить мое имя. За много лет я научилась мириться с тем, что я человек, которого не любят. Но я не хочу переносить то, что теперь последует. Это все.

Сияющий Хеккер сидел за столом между полицейскими и Ильдирим.

До сей поры разговор не выходил за рамки взаимных уколов. Хеккер подыскивал все новые выражения, чтобы дать понять, что он не привык, когда его просто вышвыривают пинком из работы, в которую он добровольно вложил свои знания специалиста.

— Может, тогда вам следовало бы отказаться от слишком тесного контакта с лицами женского пола в таких рабочих группах? Ведь у вас есть семья, или я ошибаюсь? — сказал Тойер.

— Если такого контакта добиваются… — Хеккер улыбнулся опущенными уголками рта и мило свел брови, напомнив стеклоочиститель старого образца. — Далее, поскольку вы намекаете на мой брак, — я не вижу противоречия между законной заботой о потомстве и откровенной склонностью к эротике.

Хафнер злобно растерзал картонную подставку под пивной стакан.

— О'кей, доктор Хеккер. — Лицо Ильдйрим заострилось, словно вафельный рожок. — Вы наплели господину Тойеру по телефону, что собираетесь нам сообщить нечто такое, что нас заинтересует. Что именно? После этого мы попрощаемся с вами.

— Ну, я и так долго не задержусь в этой компании, — засмеялся Хеккер, но нараставшая к нему ненависть не была ему так уж безразлична. Его уши покраснели. — Господин Зельтманн оказал мне любезность и рассказал о некоторых дальнейших шагах расследования — если их можно назвать шагами. Мне уже ясно, что это не все. Но тем не менее мелкие душонки наверняка окопались за своими инструкциями… Вот я и подумал, а не рассказать ли мне старушке Обердорф, какую картину она признала подлинником. Я получил от этого удовольствие.

— Как вы сказали? — Тойер сначала отказывался понять смысл сказанного. — Где вы были?

— Я был у Обердорф и хорошенько врезал ей по слоновьим ушам, рассказав про зимний свет. Вот уж никогда бы не подумал, что она еще ничего не знает. Но это было поистине замечательно.

— Вы отомстили за какую-то там критику вашего реферата сто лет назад… — простонал Тойер. — Ах этот Зельтманн, этот идиот… Господи, что она теперь делает? Ведь она уже знает, что ей конец… Счет! — заревел он. — Быстро платим! Надо ехать!

В общей суете ничего не понимавший Хеккер крикнул, что это еще не все. Она, мол, его поняла и завтра явится в полицию.

— Понимаете? — крикнул он, снова надуваясь от гордости. — Мне нужен был разговор, чтобы поквитаться с ней. Разговор! Когда она услыхала, что у Зундерманна была связь с Вилли…

— Что? — вне себя от ужаса воскликнул Тойер. — Она и это знает? Ребята, скорей туда. Проклятье, если она теперь пойдет вразнос…

Хафнер приблизил к Хеккеру горящее ненавистью лицо:

— Ты… ты…