В плавнях
Шрифт:
В доме было чисто и пусто. Стол выскоблен добела, на лавках красно-белые узорчатые полотенца, в красном углу - икона с ликом Божьей Матери и бледный язычок лампадки.
– Вот вы, товарищи, прилетели с Марса, - укорил Никодим, - а в Бога верите. Это нехорошо.
– Мы соблюдаем обычаи, - сказала женщина, накрывая на стол.
– В чужой земле всегда надо соблюдать обычаи. Это правильно.
– А мы вот не соблюдаем, - сказал Никодим, жадно вгрызаясь в душистый ломоть хлеба.
– Мы переменим обычаи. Вот увидите. Проведем везде электричество и просвещение наладим, и вместо этой доски в каждом красном углу, в каждой избе будет радио. Или, - глаза его загорелись,- оно еще и картинки показывать будет, ну, что делается в мире.
– Вы считаете, так уж важно знать, что делается в мире?
– спросила женщина.
Она сидела и слушала его, подперев щеку зеленой рукой.
– А как же, - серьезно сказал Никодим.
– Международная обстановка… Республика в кольце врагов…
– Какая республика?
– удивилась женщина.
– Вы прямо как в медвежьем углу. Вам обязательно, обязательно надо в город. В самый Питер. К товарищу Луначарскому. Или товарищу Богданову. Вот он обрадуется. Скажите, - спросил он уважительно, - ну и как там у вас, на Марсе?
– На Марсе исключительно холодно, - вежливо ответила женщина.
– Ветер гонит сухой песок. Нет воды.
– Поэтому вы поселились на реке, да?
– Мы любим, когда много воды, - сказала она.
– А каналы?
– спросил он нетерпеливо.
– Расскажите про каналы…
– Каналы засыпаны песком, - сказала женщина, - бурым песком.
– Что же там, - огорчился он, - ваши товарищи не построили новый, лучший мир?
– На Марсе?
– переспросила она.
– Нет.
– А на Венере?
– На Венере тоже ветер, - сказала она.
– Горячий, влажный ветер. И бури. Как вы это называете? Электрические грозы, да. Очень сильные.
– А скажите, товарищ марсианка… - Он подумал.
– Что же вы скрываетесь? Ну, я понимаю, наверное, вы не хотели показываться буржуям и помещикам. А теперь? Вот вы прилетели к нам сюда… Зачем?
– Мы беженцы, - сказала она.
Он так удивился, что уронил хлеб.
Женщина пододвинула ему крынку с молоком и улыбнулась. Молоко тоже было каким-то зеленоватым, но вкусным.
– Чему вы удивляетесь?
– спросила она.
– Разве у вас нет своих беженцев?
Он вспомнил худого мужчину с тонкой талией и широкими плечами и его красивую жену. Сейчас нельзя заводить семью, подумал он. Иначе гниль заберется в самое сердце, и будешь, как эти, вместо того чтобы драться до последнего патрона, бежать, как заяц, спасая жену и детей. Заяц. Заячий остров.
– Беженцы от кого?
– От войны… У нас идет война… так давно, что никто и не помнит, когда она началась.
– А кто с кем воюет?
– Все со всеми.
– А что же… ваш пролетариат не восстанет? Когда война… это очень удобно, это хорошо, это революционный момент. Товарищ Троцкий…
– У вас, похоже, много товарищей, - сухо сказала она.
– Это обращение, - пояснил он.
– Это значит - мы все, все, кто строит светлое будущее, братья. Друзья.
– Понятно. Кстати, что это у вас на плече? Повязка? Вас ранили?
– Да… Кое-кто сопротивляется. Не хочет строить светлое будущее.
– Все как всегда, - сказала она и прикрыла зеленые веки. Потом открыла их, резко, будто хлопнула крыльями бабочка, серебряные глаза блеснули в полумраке.
– Хотите посмотреть на товарища Троцкого?
Никодим поглядел в узкое окошко и увидел, что снаружи стоит сиреневатый густой свет, а река плотно застлана туманом, но небо оставалось чистым, лишь луна стала бледная и полупрозрачная, как льдинка.
– Как это возможно?
– удивился он, но женщина уже встала и, подойдя к крохотному сундучку, который он попервоначалу не заметил, поставила его на стол и открыла крышку. В крышку было вделано зеркало, и он видел бледное в сумраке лицо Янки и зеленое - женщины с Марса, и обе сидели одинаково, подперев рукой щеку.
– Только пролетариат, вооруженный знанием, - начал он, но лицо Янки в зеркале заволокло туманом, и он увидел человека с торчащей вверх гривой жестких черных волос, с блестевшими на носу круглыми очками, в черной кожаной куртке, почти такой же, как у него самого, он говорил что-то, вздернув кверху руку, сжатую в кулак. Человек стоял на трибуне в белом зале с колоннами, а перед ним волновалось море лиц, и люди кричали что-то, и вся сцена была залита ярким белым светом…
– Вот это и есть электричество, товарищ марсианка, - сказал он, жадно подавшись вперед.
– Да-да, - согласилась женщина.
– Так вот он какой, товарищ Троцкий… А товарища Ленина можно?
– Товарищ Ленин сейчас отдыхает, - строго сказала женщина.
– А… я могу послать сообщение товарищу Троцкому? Или Богданову?
– О чем?
– удивилась зеленая женщина.
– О том, что я вступил в контакт с марсианскими товарищами хотя бы, - сказал Никодим.
– Вы ведь понимаете, это очень важно. Быть может, товарищ Богданов мечтал об этом всю жизнь.
– И вы тоже?
– спросила женщина сочувственно.
– И я тоже… - Никодим кивнул.
– Я набирал… книжку по астрономии. Про звезды и планеты. А в газетах были сводки с полей сражения. Ипр, Верден… И тогда… тогда я думал: вот там, наверху, звезды. Они чистые, там нет голода. Нет разрухи… Нет войн. Я пошел в публичную библиотеку и взял журнал по астрономии. Но ничего не понял. Недостаточно образования.
Он наклонился к женщине:
– Когда революция победит окончательно, я обязательно пойду учиться астрономии. И еще, я думаю, нужно выпускать больше популярных журналов. Учить народ. Рассказывать, как это красиво, когда звезды и планеты - все подчиняются физическим законам, все в едином строю… А тут еще и вы… Так могу я послать сообщение товарищу Богданову, пожалуйста, товарищ марсианка?