Чтение онлайн

Христина поправила прическу и сказала:

— Пусть зайдет.

Вошел Никодим. Он был в новом костюме, в казанских вышитых пимах, гладко причесан и тщательно выбрит.

— Христина Степановна? — он вопросительно посмотрел на девушку.

— Да, — ответила удивленная Христина.

— Можно присесть? — и, не дожидаясь согласия хозяйки, опустился на стул. — Я жалею, что не был знаком с вами раньше. Моя фамилия Елеонский, Никодим Федорович.

— Слушаю вас, — девушка насторожилась.

Гость сразу перешел к делу.

— Вот что, уважаемая. Как близкий друг дома Фирсовых, я считаю своей обязанностью осведомиться насчет писем от Андрея Никитича, — и, помолчав, Никодим добавил: — Старик Фирсов беспокоится, что нет известий от сына.

— Какое отношение это имеет ко мне? — спросила Христина.

— Дело в том, что мой патрон, зная ваши отношения к его сыну, поручил мне справиться, нет ли от него писем.

— Странно. — Христина внимательно посмотрела на гостя. — Я хорошо знаю, что Фирсов-отец никогда не питал нежных чувств к старшему сыну и, по-моему, его судьба ему безразлична.

«С этой девицей надо быть начеку», — подумал расстрига и поднялся со стула. — Вот что, — сказал он грубо, — мне известно, что вы держитесь крамольных взглядов, не одобряете существующий порядок. Более того, — возвысил он голос, — вы несете хулу на царствующий дом, и помните, — Никодим слегка постучал пальцами по столу, — что все это может кончиться для вас плохо.

— Что вы хотите этим сказать? — с раздражением спросила девушка.

Расстрига в упор посмотрел на Христину.

— Никита Фирсов требует, чтобы вы прекратили писать Андрею, чтобы вы вели себя, как подобает дочери казака. Поняли? — спросил он резко.

Христина выпрямилась.

— Писать Андрею мне никто не запретит. В отношении последнего — согласна. Я вела и буду вести себя, как подобает дочери честного человека, будь он казак или безземельный крестьянин. Поняли? — спросила она его в свою очередь.

— Боюсь, как бы вам не пришлось расстаться со школой, — сказал Никодим и, не простившись, вышел из комнаты.

Зима 1915 года была на исходе. Солнце припекало сильнее, и на завалинках домишек, прижимаясь к теплым стенам, грелись козы. На буграх местами чернела земля. По улицам Марамыша бежали первые весенние ручьи и, пенясь в дорожных выбоинах, исчезали под рыхлым снегом.

Во двор Елизара Батурина вместе с Русаковым вошли двое незнакомых людей, за ними проскочила в калитку небольшая остроухая собака и, обнюхав ручную тележку, улеглась у порога.

Русаков провел своих гостей в маленькую комнату и вышел на кухню.

— Устиньюшка, попой-ко нас чайком, — обратился он к девушке и вернулся к гостям.

— Значит, ты, Ларя, считаешь, что организация «рабочей группы» при военно-промышленном комитете даст нам возможность контролировать производство, улучшит положение рабочих? — спросил Русаков пожилого рабочего, продолжая начатый на улице разговор.

— Видишь ли, Григорий Иванович, — отвечая хозяину, заговорил Илларион, — организация «рабочей группы» при комитете поднимет дух рабочих. Если на нашем кожевенном заводе уполномоченными будут свои же рабочие, то ясно, что производительность труда увеличится, а с ней и заработная плата. Так я говорю, Вася? — обратился Илларион к своему молодому товарищу.

— Ясно, — поддакнул тот.

— Нет, товарищи, не совсем ясно, — вмешался в разговор Русаков. — Вот ты, Ларя, говоришь, что если у нас будут свои уполномоченные, это поднимет дух рабочих и производительность труда пойдет в гору. Это верно, но кому это нужно? — И, отвечая на вопрос, Григорий Иванович продолжал с жаром: — Все это нужно вашим хозяевам, все это нужно царскому правительству для ведения позорной войны. Все это нужно капиталистам для того, чтобы сильнее затянуть петлю на шее рабочего. Ведь поймите, если мы будем увеличивать выработку, мы тем самым будем укреплять положение капиталистов.

Поймите и то, что это только видимое повышение заработной платы. Ведь хозяин никогда не будет обеспечивать рабочего так, чтоб он мог восстановить силы, затраченные на производство продукции сверх обычной нормы. Ясно?

— Тоже ясно, Григорий Иванович, но очень уж трудно живется, — заметил молодой рабочий.

— Вася, если сейчас тебе трудно, то поверь мне, что если капиталисты выиграют войну, нам будет еще труднее.

— Что советуешь? — спросил Русакова Илларион.

— Нужно бойкотировать выборы «рабочих групп», — сказал тот твердо. — Не поддаваться на меньшевистскую удочку. Вредное это дело, ненужное.

— Но мы, как русские, должны защищать свою землю, — не сдавался Василий.

— Не только должны, но и обязаны, — сурово ответил хозяин. — Нужно только понять одно, что земля, о защите которой ты говоришь, принадлежит кому? Помещикам и церкви. Ты согласен защищать их интересы?

— И не думаю, — ответил Василий.

— Значит, настоящий патриотизм сейчас заключается в том, чтоб разъяснять, что только революция может дать родину, она — единственная возможность обрести народу отечество.

Василий опустил голову.

— Пожалуй, ты прав, — после некоторого раздумья ответил он.

В комнату вошла Устинья с шипящим самоваром.

— Вот и хорошо, — потер руки Русаков, — теперь попьем чайку.

— Там вас Нина Петровна спрашивает, — сказала Устинья.

— А, Нина, заходи, заходи, как раз к чаю, — обрадованно заговорил он и провел девушку в свою комнату.

— Нина Дробышева, а это мои друзья, — сказал Русаков, обращаясь к Нине.

Дробышева поздоровалась.

Василий посмотрел на Григория Ивановича. Поняв его взгляд, Русаков улыбнулся.

— Наш человек, — кивнул он головой и, продолжая начатый разговор, сказал:

— Повторяю, никаких уполномоченных «рабочих групп», нужно разъяснять, что вся эта затея — очередная ловушка заводчиков и фабрикантов. Тебе, Нина, нужно совместно с Василием Фаддеевичем Петровым провести беседу с рабочими кожевенного завода Афонина и разъяснить им характер «рабочих групп».