Чтение онлайн

– Русская интеллигенция!
– донеслось откуда-то сзади.
– Все это изменники, продались большевикам. Решают одни и те же дурацкие вопросы "Что делать?", "С чего начать?" и "Кто виноват?". И до сих пор так и не знают, что же делать? И по сей день никак не могут решить - кто же виноват в трагедии.

Вадимка был ошеломлен недавними взрывами снарядов, голос, доносившийся сзади, сначала не привлек его внимания. Но злобный голос не умолкал, и вдруг он показался казачонку очень знакомым. "Никак, полковник Мальцев опять шумит! Ей-богу, это он!.. Значит, в Крым не пробился!.. Значит, тоже попал в плен!" - старался сообразить Вадимка.

Это заставило забыть обо всем остальном. Сразу вспомнился тот страшный день в станице Хомутовской, когда бушевала вьюга...

Парнишка оглянулся, разыскивая глазами полковника. Узнать Мальцева оказалось очень трудно. Вид этого подтянутого, щеголеватого, самоуверенного человека сегодня был самый жалкий. Полковник обрядился в заношенную шинель, которой, как говорят казаки, "в обед сто лет, а в ужин сто дюжин", на нем - сапоги, просившие каши, на глаза надвинута старая солдатская шапка, а из нее "лезли кишки", на плече висел мешок, в нем, наверно, харчи. Знакомые усы коротко подстрижены. Но, как и раньше, был тяжел взгляд его больших зеленых глаз, и так же повелительно звучал голос.

– Но отставай!.. Отобьешься... в этой каше тебе будет хана, парень, строго посмотрел на Вадимку Алешин.

Они уже входили в город. На тротуарах было полно народу, жители Новороссийска молча смотрели на сплошной поток пленных - кто с любопытством, кто со злорадством, кто с грустью.

– На нас, парнишша, теперь люди глядят, как на медведей на ярмарке, вздохнул дядя Василий.

Людской поток сворачивал направо, на широкую улицу, по которой в город вступала пехотная часть красных. Впереди гремел оркестр, рядом с ним двигалась большая толпа ребятишек. Вадимке захотелось побежать туда такую музыку ему еще не приходилось слышать. Но нельзя - он же пленный!

– Дуют "Тоску по родине", как было и у нас... Не раз под этот марш шагать довелось... Теперь вот, слава богу, отшагался, - говорил Алешин.

Вадимка не мог оторвать глаз от оркестра. Залюбовавшись поразившим его зрелищем, он замедлил шаг.

– Пятки оттопчу!
– заворчал пожилой казак.

Парнишка снова пристроился к дяде Василию, глазея по сторонам. И тут заметил, что идут они по той самой улице, где он оставил Гнедого и Резвого. По этой улице они скоро выйдут за город.

Как же могло случиться, что он забыл про своих коней?! Их же выручать надо! Советоваться тут с дядей Василием нельзя, он его не отпустит; надо решать самому, решать быстро, пока не вышли за город. Убежать из колонны было нетрудно - никаких конвоиров не было. Но как быть? "Ежели я не убегу, мне будет лучше, - поспешно размышлял Вадимка.
– Я буду с дядей Василием, мне же надо за него держаться! Но тогда надо бросить коней. Они с матерью останутся нищими, пойдут побираться. Что же он скажет матери, когда придет домой? Шел мимо двора, где бросил Гнедого и Резвого, и даже не попробовал их выручить!" Парнишка почувствовал, что так поступить ему никак нельзя. Надо убежать, сейчас же убежать! Но тогда он останется совсем один в этой людской пучине за тридевять земель от дому!.. "Ну и нехай!.. Все равно убегу!" - твердо решил парнишка.

Алешин был занят разговором с соседом. Вадимка отстал и, поглядывая на дядю Василия, поспешил выбраться из колонны. Он слышал, как кто-то сказал:

– Зря, сынок... Один ты тут пропадешь, как муха.

– Бог не без милости, казак не без счастья, - сказал другой пленный.

Очутившись на тротуаре, парнишка кинулся разыскивать знакомый двор. На него никто не обращал внимания. Он заметил, что кое-кто из красных уже ходил в таком же новеньком английском обмундировании.

Во дворе, куда шмыгнул Вадимка, стояло несколько обозных подвод, видно брошенных белыми. Парнишка несмело вошел в дом.

Хозяин, как и вчера, лежал в постели, хозяйка возилась у плиты.

– Здорово ночевали!
– сказал им робко Вадимка и замолчал, переминаясь у порога. Он не знал, как начать разговор про коней.

– Чего тебе, молодец?
– спросил сердито хозяин.

Вадимка оробел еще больше.

– Да я вчера... отдал вам коней с бричкой... А вот нынче хочу их выпросить обратно... Я домой на них поеду... Вы на меня уж не обижайтесь, дяденька...

Хозяин и хозяйка переглянулись. Что-то недоброе почуял Вадимка в их взглядах.

Молчал Вадимка, молчали хозяева.

– А ну, пойдем!
– сказала наконец хозяйка и распахнула перед Вадимкой дверь.

Когда вышли во двор, она подвела его к солдату, который сгружал что-то с повозки.

– Товарищ, это - белый. Вон из тех самых.
– Она глянула на проходящую мимо двора колонну пленных.
– Забери его, чего он тут шляется... Еще требует чего-то, подлюга!
– И хозяйка ушла в дом.

Вадимка оторопел от неожиданности. Солдат перестал заниматься своим делом, хмуро уставился на парнишку, меряя его взглядом с головы до ног.

– Антанта обрядила тебя как на свадьбу... Доброволец?

– Да не-е-е, - потупился Вадимка.
– Подводчик.

– Знаем мы таких подводчиков... А ну, скидавай серую шкуру.

Владелец "шкуры" догадался, что речь идет о его плаще.

– Да он весь в грязи, - с виноватым видом начал он, снимая плащ.

– Грязь - не сало, помял - и отстала! В погонах разгуливаешь?.. Никак не расстанешься?
– удивился обозник.

Вадимка догадался, что до сих пор плащ закрывал плечи, и английских погон не было видно.

– А теперь гони теплую шкуру... Шинель свою зеленую гони!
– повысил голос солдат, заметив недоумение парнишки.
– Гони френч и шкеры... И колеса тоже... Даешь!

Скоро от английских "шкур" на Вадимке осталось только белье - длинная рубаха да короткие подштанники с обрезанными штанинами. Взамен от солдата он получил рыжие солдатские ботинки, солдатские штаны-галифе и солдатскую фуражку. И штаны и фуражка в прошлом были защитного цвета, но теперь, заношенные годами, цвета не имели. Вадимка хорошо знал, что в Хомутовской пленных оставили босыми, в одном белье, а потом расстреляли. А ему дали и ботинки, и штаны, и фуражку - значит, его расстреливать не собираются. Правда, у него не было верхней рубахи. Вадимка скоро озяб, моросил дождь, но это его не огорчало. Остаться бы живому, а там уж как-нибудь!