Чтение онлайн

— А куда гнать-то?

— Наше пастбище, вот гляди, — начинается от двора и тянется во-о-он туда за бугор… Всё, что не засеяно… Десятин семьдесят… Вот тут и гуляй. Это у нас зелёный пар.

Подошла хозяйка.

— Да гляди, чтоб скот на посевы не зашёл. За потраву отвечать будешь — убытки-то отрабатывать придётся, — сказала она жёстко. — Ты, Никифор, это ему объяснил?

— А он и сам парень с понятием. Знает, что к чему.

…Хуторок скрылся за бугром, и Вадимка остался один со своим разношёрстным стадом. Первое, что он почувствовал теперь, была радость степняка. Он снова в тихой степи, где человек, оставшись наедине с этим солнышком, зелёным простором и ласковым, шумящим в ушах ветром, становится самим собой и радуется жизни. В душу исстрадавшегося парнишки пришло умиротворение, а затем проснулось мальчишеское озорство. Так захотелось хоть немного побаловаться, как он, бывало, баловался со своими друзьями на родном хуторе.

Перед ним паслась огромная свинья. А что, если на ней покататься? Дома он любил это делать. Если подойти к свинье незаметно и вскочить ей на спину, какое удовольствие, когда перепуганная хрюшка помчится галопом. Каждый раз приходилось падать, а иногда и больно ушибаться, но лихая езда этого вполне стоила!..

«А свинья-то хозяйская!» — подумал Вадимка. Теперь он — батрак, да ещё пастух. Это испортило ему всю радость. На его хуторе пастуха считали самым последним человеком из всех батраков. Люди говорили, что в пастухи идёт только тот, у кого нет ничего ни в голове, ни в кармане. О таких недоумках казаки сложили презрительные присказки: «Окончил курс науки, поступил в пастухи». Или: «Жив-здоров, пасу коров, отстерегусь, опять наймусь». Вот кем нынче стал Вадимка.

От Полины Пантелеевны, этой молодой, красивой женщины, у Вадимки осталось тяжкое впечатление. Другие хозяйки — и под Новороссийском, и в Кущевке — встречали его как родного сына, а эта совсем по-другому. Она постоянно хотела его унизить. Почему? Ответ пришёл сам собой — и под Новороссийском, и в Кущевке Вадимка был гость, а теперь он — батрак! Да и характер у этой бабы, наверно, поганый. Конечно, зверюга! Перед такой никак нельзя робеть. Живьём съест! И он решил не давать себя в обиду. Вечером, когда станут ладиться насчёт платы, он не уступит ей ни в чём. Нехай знает эта баба, что я постоять за себя умею!.. Так-то!

…Вечером все Вадимкино стадо привычно двинулось домой. Первыми пошли лошади, за ними зашагали быки и коровы, потом засеменило овечье стадо, а самыми тихоходами были свиньи. Вадимка торопил их как мог, но они никак не желали прибавлять шагу. Когда пастух пригнал свиней на усадьбу, рогатый скот и лошади теснились, отгоняя друг друга у водопойного корыта. Кругом не видно никакой речки, и поить скот приходилось из колодезя, а воду из него надо было подавать ручным насосом.

— Можно и побыстрее. Не видишь, что ли… Скотина душится без воды! — проворчала хозяйка.

Она стала возиться со свиньями, а Вадимка принялся качать воду. Он быстро устал, работал из последних сил, а скотина все пила и пила; стоило только остановиться и перевести дух, как обнажалось дно корыта.

«Ну и прорва!» — думал Вадимка, то и дело утирая рукавом пот с лица.

Когда от корыта отошла последняя животина, Вадимка едва держался на ногах.

«Если бы эта ведьма дала отдохнуть, когда я пришёл из Кущевки, мне было бы нипочём», — старался утешить себя пастушонок.

Потом хозяйка затеяла готовить вареники на ужин.

— А ты вычисти конюшню! — приказала она.

«Ну и тётка! — вздохнул Вадимка, принимаясь за новую работу. — Но я за себя всё равно постою! Вот увидишь, чёртова баба!»

Когда Вадимка вышел из конюшни, уже темнело. Вечерняя заря ещё не погасла, во дворе горел костёр, освещая сидевших вокруг него хозяйку с дочкой и Никифора. Усталый парнишка долго смотрел и на костёр и на вечернюю зарю в степи. Это напомнило ему вечера, когда хуторские ребята водили коней в ночное. Он сел у костра, на котором в полевом котелке закипали вареники. Дед без устали болтал:

— И что у вас за край!.. Лесу нету, грибов нету, ягоды нету… Одна жара… У нас в Расее совсем другое дело!.. Сколько тут живу и все никак не могу привыкнуть…

Вадимка не слушал старика, у него была своя забота — надо ладиться с хозяйкой насчёт платы. Ему не хотелось нарушать душевного мира, навеянного чудесным вечером, но деваться некуда — сама хозяйка начинать этот разговор, видать, не собиралась. Когда ужин поспел и все стали усаживаться за стоявшее рядом сырно, старик умолк, и Вадимка решил этим воспользоваться.

— Какое же жалованье вы мне положите, хозяюшка? — заговорил он, стараясь походить на взрослого.

— А тебе какими ж прикажешь платить — николаевскими, керенками… кубанскими… или «ермаками»? — услышал он в ответ.

— Они теперь не ходят, — опустив глаза, буркнул Вадимка.

— Ну, а советские до нас ещё не дошли… Как же теперь мне быть? А?

Вадимка молчал.

— Так вот что, — строго сказала хозяйка. — Зачем тебе бумажки… за них ничего не купишь.

— Значит, работать за здорово живёшь?

— Почему за здорово живёшь? Будешь работать, буду кормить… Время сейчас такое — люди рады работать за кусок хлеба. Кому же охота с голоду подыхать… Чего же ты хочешь?

Вадимка не знал, что сказать.

— А спать мне на чём? — спросил он.

— Дам мешок, набьёшь его соломой, вот тебе и пуховик.

— А что в головашки?

— Возьмёшь в кухнянке старое одеяло.

Вадимка видел — в кухнянке под лавкой на земляном полу валялся лохмот от старого одеяла, какие-то обрывки грязной ваты. Наверно, об этом одеяле шла речь.

— А подушка? — продолжал он наступать.

— Хватит тебе и этих головашек, — еле сдерживаясь, выговорила хозяйка.

— А одеваться чем?

— Своим дождевиком оденешься. Не замёрзнешь!

Руки хозяйки заметно дрожали.

— А кровать будет?

— Нанимаешься на две недели, а требуешь себе пуховиков! И то ему подай, и другое вынь да положь! Что ты ко мне привязался? Обойдёшься и без кровати!

— Так я же не скотиняка… валяться на соломе да на земле… Я всё-таки человек, тётенька! — выпалил вгорячах пастушонок и разом осёкся.