Чтение онлайн

И хозяйка заплакала.

— Вот и всё! — поспешил закончить Вадимка.

— Эх, парнишша! — вздохнул старый казак. — Миру бы нам теперь! Хоть кричи!

— Возьми-ка, милый, на дорогу харчишек… чего бог послал, — подошла хозяйка, вытирая слезы.

— Растолковывал тут мальчишке, что к чему, — вздохнул казак. — Нехай наши сыны да внуки знают, на чём мы обожглись. У них шкура целее будет!

— Ну, спаси вас Христос за хлеб, за соль, за ласку, — поклонился хозяевам Вадимка.

…Во время переправы через Донец хозяин, сидевший на вёслах, не умолкал.

— Власть есть власть, без власти нельзя… Теперь, парнишша, и на Дону и во всей России утвердилась власть советская… другой не будет. Это надо понимать… А у нас что же получается? Вернулись некоторые из отступа и хотят переиграть всю гражданскую войну сначала. Опять похватали винтовки и засели в лесах, во-он там вдоль по Дону. И давай делать набеги на советскую власть. Война, мол, ишшо не кончилась! Мало им, обормотам, крови пролито… Ну, вот и приехали.

Вылезли из лодки.

— А пойдёшь ты вот так, — показал казак на далёкий степной горизонт. — Прямо вон на тот лесок. За ним хуторишко будет… А от хуторишки опять прямо… выйдешь на обрезной шлях… И дуй себе по шляху… Он у Красивого кургана в аккурат мимо вашего хутора пролегает. Ну, счастливой тебе дорожки, милок! — И старый казак похлопал Вадимку по плечу.

И снова в путь. Вадимке хотелось наверстать упущенное время. Скоро он подошёл к небольшому лесу. Перед лесом было картофельное поле, на нём работала женщина, окучивала картошку. Вадимка не сомневался, что женщина его увидела. За время дороги он твёрдо усвоил — в открытом, безлюдном поле человек всегда замечает даже далеко от горизонта другого человека. А вблизи на Вадимку с его полушубком в такую жару всегда глядели во все глаза. Теперь никого, кроме него и этой женщины, не было видно, но она, не разгибая спины, продолжала работать, не обращая на него внимания, даже когда он подошёл к ней вплотную.

— Здорово дневали, тётенька! — нарочно громко сказал Вадимка.

Она быстро выпрямилась, внимательно посмотрела на парнишку и закрыла глаза. Вадимка заметил, что женщина сильно побледнела.

— Я вас напужал, тётенька? — растерялся парнишка.

— Опять чужой! — расплакалась женщина.

— Да вы на меня не обижайтесь… Я не хотел вас пужать!

— Гляжу, кого-то перевезли на лодке. Уж не из моих ли кто домой идёт? А у меня их двое там. Не буду, думаю, глядеть, пока он ко мне не подойдёт. Жду, а сердце готово выскочить… И вот опять чужой!.. Господи, и когда все это утихомирится?!

— Они в отступ ушли?

Тётенька усмехнулась.

— Да один отступал, а другой наступал — один у белых, а другой у красных. Сначала ждала того, что у красных, а теперь прошёл слух — с панами война начинается… Опять война!.. Видно, не скоро дождусь… А другой к морю ушёл. Что теперь с ним?.. Живы ли мои сыночки? — И её голос снова дрогнул. — А ты сам-то от моря, что ли?

— Ага.

— Ну, пойдём ко мне домой, я тебя покормлю.

— Да нет, я за Донцом только что ел… Мне на обрезной шлях надо!

— Пойдём, пойдём… Может, Николку моего видал… Пирожков на дорогу возьми… Страдальцы вы наши, бедные, несчастные.

И Вадимка пошёл за казачкой.

…На обрезной шлях он вышел на закате солнца. Густо запахло полынью вечной целины. Никто не знал, когда провели этот шлях в тридцать саженей ширины; говорили только, что в старину по этой целинной полосе казённые гурты гоняли. А один проезжавший учёный доказывал, говорят, что тут когда-то пролегала дорога кочевников. Потому, дескать, тут так много курганов. Вадимка дошёл до высокого кургана, стоявшего у самого шляха, и стал располагаться на ночлег. На последний ночлег в этом пути! Завтра он будет уже дома! Ужинать он не собирался, сегодня его накормили досыта.

Невдалеке из буерака вышел человек и тоже направился к кургану. Солнце только село, и Вадимка хорошо видел, что человек был в красноармейской форме, на руке шинель, за спиной мешок-горбовик — видать, пустой — на плече винтовка. «А вдруг это — милиция? — встревожился Вадимка. — До чего же будет обидно, ежели загребут перед самым домом! И принесло же этого дядьку как раз теперь!..»

Человек взошёл на курган. Парнишка не сводил с него глаз. Пришедший, сильно рябой верзила, зарос рыжей, давно небритой щетиной. На Суходоле рябого казака звали «рашпилем». Незнакомец расстелил на траве шинель, положил на неё винтовку и уселся сам. Не здороваясь, он сказал недовольным голосом:

— Чего уставился? Морда моя окопами изрыта? За что на меня окрысился бог — не знаю. Одни пакости мне творит… Откудова, герой?

— С Суходола… Вёрст пятнадцать отсюдова… Знаете?

— Как же, знаю… Зачем забрался в такую даль?.. А чего снасть у тебя зимняя?

— Да повёл коней на попас в Осиноватую балку, а сам задумал ночью выспаться, взял с собою вот этот шубец да валенки, а то дома никогда выспаться не дадут… Ну, и заснул на свою голову, а кони ушли. Пробегал целый день — как скрозь землю провалились! Переночую, да и домой двину… Можа, они уже дома?

— Значит, дома будешь докладывать, что ты не спал. Сидел, сидел, глядел, глядел… Проснулся, а коней нету!

Вадимка улыбнулся — в первый раз за всю дорогу ему насчёт полушубка и валенок, кажется, поверили…

— Ну, что ж… Давай вечерять, что ли? А ну, покажи, что у тебя там в сумке? Зачем тебе харчи обратно домой ташшить?

Парнишка, с недоумением глядя на нового знакомого, развязал мешок. После того, как две казачки положили туда свои гостинцы, еды в мешке оказалось много.

— Ну, вот. У тебя, оказывается, и жареного, и вареного, и печёного полно… Что значит, человек из дому… Пышки да сальце давай съедим сейчас, а пирожки да яички оставим на завтрак.

«Нехай лопает… лишь бы меня не забрал… Заберёт чи не заберёт?» — мельтешилось в голове Вадимки.

Новый знакомый набросился на еду с большой жадностью. Вадимка еле успевал подавать куски незваному гостю.

Когда повечеряли, уже темнело. Рябой набросил шинель на плечи, стал укладываться на ночь, положив с собой рядом винтовку.

— Гусь одно крыло подстелет, другим оденется, казак шинель подстелет, шинелью и оденется. Под голову — кулак, но когда спишь на кулаке, все больше черти снятся, — говорил он, подкладывая под голову свой горбовик. Спать на нём было слишком низко. — Ну-ка, дай свои валенки, я их под голову подложу.