Ванька 7
Шрифт:
«Amiral Latosche—Treville» пришвартовался к берегу.
У меня в голове вертелись и вертелись слова песни…
«В бананово-лимонном Сингапуре…»
Даже и не помню, когда я её слышал, но точно — не здесь. Дома ещё. Тут, её может быть ещё и нет? Или, есть? Впрочем, какая разница?
«В бананово-лимонном Сингапуре…»
Чёрт, вот ведь привязалась!
Пока что ни бананов, ни лимоном на берегу не наблюдалось.
Может, просто мне их не видно?
Часть берега, куда пришвартовался наш корабль была отгорожена высокими деревянными щитами. Зачем так сделали? Хотят изолировать нас от местного населения? Проживающих тут до нас не допускать?
Впрочем, местным эти щиты не были помехой. На длинных, довольно узких лодках они с моря к «Latosche—Treville» подошли, со всех сторон его как мухи облепили.
Наверное, всё же это нас англичане ограждают.
Прибывшие на лодках что-то кричали, размахивали руками.
— Бросьте в воду монетку, — обратился ко мне Никифор Федорович.
Зачем? Ладно, не жалко… Может, здесь обычай такой?
В последнее время я к Рязанцеву прислушивался — он плохого не посоветует.
Пятиалтынный полетел в воду.
Тут же сразу с двух лодок за ним нырнули. На остальных громкими криками выразили мне одобрение. Жестами ещё показали, продолжай мол денежками пучину морскую засеивать.
Стоящим вдоль борта солдатам и офицерам такая забава понравилась. Как вареный горох голубям с «Latosche—Treville» посыпались в воду монетки.
Люди на лодках оказались весьма разборчивы. Как уж они так могли углядывать, но когда вниз летела медь, они её напрочь игнорировали. Ныряли только за серебряными монетками. Вероятно, сказывался многолетний опыт подобного промысла. Я бы ни за что не рассмотрел, какая там денежка сверху летит.
— Прекратить!
Генерал только ногами не топал.
— Устроили тут безобразие!
Николай Александрович Лохвицкий был крайне недоволен — все взрослые люди, а… У него просто слов не было.
Люди в лодках немного посидели на своих посудинках, но видя, что больше ничего им не откалывается, начали разъезжаться. За медью так никто из них нырять и не стал.
От Сингапура нас отгораживали не только деревянные щиты, а ещё и цепочка английских полицейских. Кстати, довольно густая.
Наконец к нам на борт поднялось трое офицеров-англичан и проследовали к генерал-майору. Видимым результатом их визита явилось то, что полицейских у деревянных щитов сменили наши солдаты.
— Сами себя охраняем… — пробурчал Рязанцев.
С моей стороны всё происходящее казалось правильным. Война же идёт, вот и посты выставлены.
— Скорее бы на берег выпустили… — продолжал выражать недовольство бригадный интендант.
Куда его на ночь глядя потянуло? Во все тяжкие, отца малолетних дочерей?
— Хоть по твёрдой земельке походить, а то — уже стоя покачивает… — пожаловался мне Никифор Федорович.
— Походим, походим, ещё надоест. — улыбнулся я капитану.
Ночь мы спали на корабле, а утром партиями нас стали отпускать в город. Сначала — офицеров, а затем уже благонадежных нижних чинов во главе с унтерами. Некоторые из солдат в дороге себя уже не с самой лучшей стороны показали, поэтому были наказаны сидением на французском транспортном средстве.
Мы — вниз с корабля, а навстречу нам — черные от угольной пыли местные жители с бамбуковыми коромыслами. На них они уголь в трюм таскали. Без него «Latosche—Treville» по морям по волнам далеко не уйдёт.
Носильщики все как один были почти нагие. Ну, это если не считать кушака, повязанного у пояса и каких-то тряпочек, что впереди и сзади с него свисали. Да, на голове их были широкие соломенные шляпы. Без них тут точно не обойтись. Хоть и утро, а солнышко уже здорово припекало.
Люди с грузом не ходили, а бегали. Пот с них катился градом — жара, на моё мнение, стояла просто неимоверная.
Тут и вспомнишь московскую прохладу…
Более слабые даже падали на ходу. Англичане-надсмотрщики ударами бамбуковых палок подгоняли работающих, а кто упал — поднимали таким наказанием на ноги.
Мля…
Разве можно так к людям относиться?
История практически повторялась. В Дайрене, когда китайцы нам на борт уголь таскали, японцы над ними так же издевались, палками охаживали. Ну, ладно, они — злые азиаты. Такое мнение о жителях островов после войны многие россияне имели. Тут же — цивилизованные англичане. Культурная, якобы, нация. Однако, что-то я пока этой культурности за ними не замечал.
Я и Рязанцев сейчас по виду от англичан не отличались. На нас были такие же белые костюмы и пробковые шлемы.
Тростку свою я тоже в город прихватил. Дорогой с ней я немного тренировался, совершенствовал свои навыки в бузе, чем вызывал некоторое недоумение у офицерского состава бригады и уважение у нижних чинов.
— Доктор-то наш, могёт… — не раз слышал я за своей спиной. — Бузник…
Тростка, она в незнакомом городе, лишней не будет.
«В бананово-лимонном Сингапуре…»
Слова песни продолжали прокручиваться в моей голове.
Глава 33
Глава 33 Менялы
С характерным звуком моя тростка рассекла в очередной раз воздух.
На пути ей встретилась бамбуковая палка. Результат был предсказуем. Сила солому ломит. Бамбук — трава, пусть и с одревесневающим стеблем.
Тростка у меня сейчас… не совсем правильная.
С виду — как и деревянная, но внутри высверленная, это ещё в Санкт-Петербурге сделано, и стальной стержень туда вставлен.
В селе Федора за такое безобразие голову бы открутили, но я же на войну еду. Там — кто жив остался в бою с противником, тот и прав оказался. Хоть зубами шею перегрызи, хоть пулей чью-то молодую жизнь прерви — тебя тоже никто жалеть не будет.