Вариант бога
Шрифт:
– Э, э! Не молчите! – приказал.
Игорь назвал свою фамилию, имя. И отчество. Веселье голос тут же утратил, но плотность сохранил: теперь его наполняла тугая энергия злости.
– Мой номер забудь. Его для тебя не существует. И тому, кто тебе его дал – я догадываюсь, кто! – передай, что больше мы не знакомы.
Розанов в «Опавших листьях» пишет, что, если родители перестают любить друг друга, их дети теряют основание жить. Они чувствуют, что родились без права на это. Жестокое предположение.
– Ну? Ты кормить-то меня будешь?
Я сунула в суп половник. Зачерпнула. Надо тянуть время. Пусть сначала поест. Мужику всегда нужно сначала поесть. Даже баба Яга – и та сперва напоит-накормит, а уж потом вываливает все плохие новости. Мне до бабы Яги далеко, но я всё-таки стараюсь взять её за образец.
– А гренок нет? – спросил Игорь.
– Батона не было в магазине…
– Ну вот что ты врёшь опять! С каких пор в магазинах нет батонов?
Ненавижу это слово – «врёшь». Я никогда не вру вообще-то. И меня прямо бесит, когда он вот так… Но спорить сейчас нельзя.
Нет, я могла бы рассказать ему про утку, вместе с которой мы съели батон на реке. Могла бы. Но ведь это понятно, что будет: «Странная ты, Анька! Заняться тебе больше нечем – на берегу торчать? Да ещё в такой холод!»
– Ты врёшь даже если это тебе не надо! – Игорю, очевидно, приспичило меня обличать. – Вечно что-нибудь сочиняешь… Вечно! Я даже газету, с тех пор как с тобой познакомился, читать опасаюсь.
– Ты, – говорю, – ешь давай…
Тут с потолка внезапно спустился на нитке паук. Жирный! И завис прямо над столом.
– Игорь-игорь-игорь! Ой, лови его, лови! – я метнулась к окну, распахнула форточку.
Игорь облизнул ложку.
– Хочешь на мороз бедного паучка? Не жалко тебе?
Смеётся! А мне не до смеха.
– Пусть живёт с нами. Назовём его – Иннокентий. А что? Зато мух не будет. Очень вкусный суп, ещё налей…
– Выкинь его, выкинь! Я не хочу оставаться тут с ним одна!
Ой.
– В смысле – одна?
Игорь отодвинул тарелку.
Вот. Молодец я. Врать – не врать, а уж выбалтывать чего не надо я точно умею. Забыв про паука, принялась торопливо наговаривать: мол, Марк уехал, я за редактора, деваться некуда, да ты ешь, ешь, я же налила тебе, и в Башкирию завтра один поезжай, мама ведь ждёт…
Однако Игорь есть не стал.
– Значит, ты уже всё за меня решила… Ладно. Я уеду. Могу даже сегодня уехать. Чего тянуть. Тебе же твоя работа всего дороже.
Вот так…
Через полчаса я осталась в пустой квартире.
То есть не в пустой. Где-то в ней притаился Иннокентий.
***
Это просто слишком долгая зима, вот и всё. Слишком много наружного холода и темноты – неизбежно они пробираются внутрь, просачиваются через, конечно же, проницаемую границу. Поэтому злится Игорь, поэтому уехал Марк, поэтому отец говорил сегодня со мной таким скучным голосом. Может, болеет..? Да разве ж когда признается!
Противопоставить этому можно только радость. Я давно это поняла: надо просто делать побольше того, что радует. Физически делать. Простые вещи. Достать большую чашку, заварить чай с чабрецом. Надеть красное платье. Поговорить с умным человеком…
– Какая вы, Анечка, нарядная!
– Спасибо, Римма Васильевна! Ну а вы-то – вообще королева!
Фомина махнула рукой.
– Что ещё остаётся, когда тебе шестьдесят?
Мы сидели с ней за столиком в кафе Дворца культуры.
– Я – ненормальный человек. Со мной трудно. У меня характер. Актёры меня выгоняют из-за кулис во время спектакля. За кулисами я порву всех – и что тихо сказал, и что не вовремя вышел, и что не держит паузу!
При этих словах в её взгляде мелькнуло что-то кровавое. Я невольно поёжилась. Да, такая порвёт!
– Это издержки моей профессии, – вроде бы извинилась Фомина, однако в тоне её сожаления не было никакого. – Я так скажу, Анюта. Самое главное в жизни – найти работу. Найти работу, которая для тебя – страсть. Если это получилось, то вообще всё будет получаться! Потому что такая страсть заменяет всё, лечит от всего. Пусть предательство, боль, пусть неудачи какие-то… А ты – делай своё дело. Делай! – или умри, но тогда знай, что ты умер – неудачником…
Я тихо благословила судьбу, что сделала из меня журналиста. Какая женщина! А как ещё бы я встретилась с ней..?
– …а когда спектакль выпущен, и первый зритель похлопал в ладоши, наступает минута… Вы, Анюточка, наверное, по утрам коньяк не пьёте? Ну а я… Петенька, – позвала она официанта, тот кивнул и мигом принёс бокал. – Ужасная минута! За тебя, Анюточка, за твою страсть. Ты ещё молодая… Так вот. После спектакля наступает минута, когда замедляются все процессы и жить не хочется. Начинают одолевать болезни, какие-то капризы, какие-то неудобства, неудовольствия… пока новая выдумка не придёт.
Я всё размышляла над этим по дороге в редакцию. У меня тоже своя ужасная минута есть. Когда отправляешь очерк тому человеку, про кого он написан… В это время сразу и стыдно и страшно. Думаешь: вот он жил-жил… Тридцать лет, пятьдесят, сорок. Работал, мечтал, покупал обручальные кольца, думал, что подарить другу на день рождения, просыпался утром с похмелья, в дождливый день коляску с младенцем по дороге катил… А ты про него – полторы страницы. Самая ужасная минута!
Самая прекрасная минута: он прочитал и говорит – да, это про меня.
***
– Нет, это вообще не про меня! Я вам запрещаю это печатать! – Кошкин отложил текст. В его глазах стоял недобрый алый блеск.
Вообще-то, если человек ругает то, как ты сделал свою работу, значит, он саму-то работу, в принципе, считает ценной. Иначе не всё ли равно, как ты её выполнил? И это уже победа. На такой почве можно договариваться. На такой почве можно предложить: что ж, давайте будем разбираться – что не так, почему не так; переделывать будем… Но сейчас-то, о боже, некогда переделывать! – что я в номер поставлю?