Чтение онлайн

известного эссеиста не было следов насилия. Последний раз врезал - как

точку поставил - ребром ладони по почкам, кинул тряпичного Диму в кресло и

сам устроился напротив. Отдыхать. Быстренько отдохнул и спросил:

– Будешь давать показания?

Не мог сейчас отвечать на вопросы Дмитрий Федоров. Он плакал от боли,

размазывая слабой рукой по искаженному лицу слезы и сопли. Брезгливый

Виктор не в силах был наблюдать эту постыдную и отвратительную картину. Он

поднялся, прошел к окну и стал смотреть, как существуют на улице простые

советские люди. Люди существовали нормально. Отметив это, Виктор вернулся

на место, по пути яростно отфутболив изящный низенький китайский стульчик,

о который больно ударился. Стульчик взлетел и упал, сломав себе ножку.

– Зачем же вещи портить?
– подал голос Дима.

– Вещи - это что! Я тебя так испорчу, что кинематографическая

общественность не узнает! - пообещал Виктор. - Ну, будешь давать

показания?

– О чем конкретно?
– тихим голосом спросил Дима.

– Как вы Серегу Воропаева убивали...

– Я не убивал, - быстро возразил Дима, перебивая. Но Виктор

продолжал:

– Как вы мину убрали, узнав, что Серега не будет делать подсечку, как

его у болота подстерегли, как в топь скинули.

– Не был я у болота! Я в машине сидел. Славка один все сделал!

– Вот об этом собственноручно и напиши. Где у тебя бумага и ручка?

– А можно, я на машинке печатать буду? Мне так удобнее.

– Валяй на машинке, раз удобнее...

– Знаешь, Дрюня, когда я понял, что ты бездарный режиссер? - задал

вопрос Казарян, не ожидая ответа, продолжил: - Лет пятнадцать тому назад

мы с тобой случайно встретились в универмаге в парфюмерном отделе. И ты, и

я приобретали дефицитную зубную пасту "Колинос". Ты тогда только что

вернулся из заграничной командировки и гордился очень, что познал Европу.

В связи с этим, не отходя от стойки, ты авторитетно сказал мне: "Теперь

весь мир чистит зубы этой пастой". Ты сказал это, совсем не ощущая, не

представляя себе ужасающего и величественного зрелища: четыре миллиарда

жителей Земли одновременно выдавливают из четырех миллиардов тюбиков пасту

на четыре миллиарда зубных щеток, и все четыре миллиарда землян

одновременно начинают чистить зубы. Ты сказал просто слова, которые все

говорят. Ты - не режиссер, Дрюня.

– А ты - бывший мент, Суреныч. И только, - режиссер Андрей Бартенев

(он уже сидел на стуле напротив Казаряна) ощерился.
– И я тебя не боюсь.

– Ты и презрения без фальши сыграть не можешь. Ты бездарен во всем. Я

же тебя вычислил с первого захода, конспиратор вшивый! Нельзя же было так

напрямую директору картины вместо Никифорова эту команду Голубева

подсовывать! И кто же на студию пропуск рэкетиру Вячеславу Калинову лично

заказывает? Дурак только!

– Этим ни черта не доказано, Суреныч.

– Хочешь фотографии покажу?
– вдруг предложил Казарян.

– Какие еще фотографии?

– Ты - среди спутников в лагере спецназа. Хочешь?

– Покажи, - упавшим голосом сказал режиссер.

Председатель парламентской комиссии, ознакомившись с фотографиями,

сложил их в пачечку и вновь вернулся к справке. Он не перечитывал ее, он

ее перелистывал, останавливаясь на отдельных, видимо, особо

заинтересовавших его деталях. Алик сидел напротив и рассматривал своего

давнего приятеля, ставшего совсем недавно государственным деятелем, от

которого зависела судьба страны, судьба россиян, его, Алика, судьба.

Действуй, деятель, действуй!

– Действуй, деятель, действуй!
– повторил Алик вслух.

– О чем ты?
– рассеянно спросил председатель, отложив справку в

сторону.

– Я о том, что ты сейчас в растерянности и не знаешь, как тебе быть.

Нужен поступок, Игорь. Сейчас, сию минуту. Их надо опередить, им нельзя

давать прятать концы. Они скользкие, они могут уйти.

– Сегодня же я собираю комиссию на экстренное заседание.

– Да не заседать надо, надо на место с экспертами выезжать!

– Мы примем решение и сделаем официальный запрос в соответствующие

ведомства. Мы ведь постоянно требуем соблюдения законности и поэтому сами

должны поступать по закону.

– Только бы не опоздать, Игорек!

– Будем стараться, Александр. Вот и все, что я могу сейчас тебе

сказать.

Смирнов вылез из "олдсмобиля", отошел метров на десять, обернувшись,

полюбовался в последний раз удобным этим средством передвижения, вздохнул

сожалеючи и, поднявшись на три ступени, проник в щеголеватый особнячок на

Ордынке.

Секретарша, по-сестрински улыбаясь, кивала-здоровалась и разрешала

пройти в кабинет.

Он положил ключи от "олдсмобиля" на стол, через стол же поручкался с