Чтение онлайн

И тесниться во время еды ему больше не приходилось. Клерки, переводчики и прочие служащие питались раньше основной массы зэков. Нуссбойм с отвращением вспомнил толкучку, в которой он должен был локтями защищать отвоеванное пространство; несколько раз его сталкивали со скамьи на пол.

Он сосредоточился на еде. С каждым глотком супа в него втекало благополучие. Он был почти сыт. Он отпил чая, наслаждаясь каждой частицей растворенного сахара, текущей по языку. Когда живот полон, жизнь выглядит неплохо — некоторое время.

— Ну, Давид Аронович, как вам нравится разговаривать с ящерами? — спросил Моисей Апфельбаум, главный клерк полковника Скрябина. Он обратился к Нуссбойму на идиш, но тем не менее назвал его по имени-отчеству, что везде в СССР было проявлением показной вежливости, хотя в гулаге, где отчество отбрасывалось даже на русском, казалось абсурдным.

Тем не менее Нуссбойм ответил в его стиле:

— По сравнению со свободой, Моисей Соломонович, это не так много. По сравнению с рубкой леса…

Он не стал продолжать. Ему не надо было продолжать.

Апфельбаум кивнул. Это был сухощавый человек средних лет, с глазами, казавшимися огромными за стеклами очков в стальной оправе.

— О свободе вам нет нужды беспокоиться, тем более здесь. В гулаге есть вещи и похуже, чем рубка леса, поверьте мне. Неудачники роют канал. Можно быть неудачником, но можно быть умнее. Хорошо быть умным, не так ли?

— Пожалуй, да, — ответил Нуссбойм.

Клерки, повара и доверенные зэки, которые обеспечивали функционирование гулага — потому что вся система рухнула бы за несколько дней, если не часов, если бы НКВД само делало всю работу, — представляли во многом лучшую компанию, чем зэки из прежней рабочей бригады. Пусть даже многие из них были убежденными коммунистами («большими роялистами, чем сам король», — вспомнилось ему), такими же приверженцами принципов Маркса-Энгельса-Ленина, как и те, кто сослал их сюда, но они были по большей части образованными людьми. С ними Давиду было куда проще, чем с обычными преступниками, составлявшими большинство в бригадах.

Теперь у него была легкая работа. За нее он получал больше еды. Он мог бы считать себя — нет, не счастливым: надо быть сумасшедшим, чтобы быть в гулаге счастливым, — но он был довольным, насколько это возможно. Он всегда верил в сотрудничество с власть имущими, кто бы это ни был — польское правительство, нацисты, ящеры, а теперь и НКВД.

Но когда зэки, с которыми он прежде работал, шаркая ногами, шли в лес в начале тяжкого рабочего дня, они бросали на него такие взгляды, что кровь стыла в жилах. Со времен учебы в хедере ему на память приходили слова «мене, мене, текел упарсин». Он чувствовал вину за то, что ему легче, чем его бывшим товарищам, хотя разумом понимал, что, работая переводчиком у ящеров, он приносит гораздо больше пользы, чем срубая очередную сосну или березу.

— Вы не коммунист, — сказал Апфельбаум, изучая его своими увеличенными глазами. Нуссбойм согласился. — Тем не менее вы остаетесь идеалистом.

— Может, и так, — сказал Нуссбойм.

Ему хотелось добавить: «Вам-то какое дело?» Но он промолчал — он не такой дурак, чтобы оскорблять человека, имеющего легкий и доверительный доступ к коменданту лагеря.

Мозоли на его руках уже начали размягчаться, но он знал, как легко в его руках могут снова оказаться топорище и ручки пилы.

— Это необязательно идет вам на пользу, — сказал Апфельбаум.

Нуссбойм пожал плечами.

— Если бы все шло мне на пользу, разве я был бы здесь?

Апфельбаум сделал паузу, чтобы отпить своего эрзац-чая, затем улыбнулся. Его улыбка была настолько очаровывающей, что в душе у Нуссбойма зашевелилось подозрение.

— И снова хочу напомнить вам, что есть вещи гораздо хуже, чем то, что вы имеете сейчас. От вас даже не требовали доносить на товарищей из вашей старой бригады, не так ли?

— Нет, слава богу, — сказал Нуссбойм и поспешно добавил: — И я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них сказал что-то, о чем стоило бы донести.

После этого он полностью сосредоточился на миске с супом. К его облегчению, Апфельбаум больше не давил на него.

И он не особенно удивился, когда через два дня полковник Скрябин вызвал его к себе в кабинет и сказал:

— Нуссбойм, до нас дошел слух, который касается тебя. Я думаю, что ты скажешь мне, правда это или нет.

— Если это касается ящеров, гражданин полковник, я сделаю все, что в моих силах, — сказал Нуссбойм в надежде отвести беду.

Не повезло. На самом деле он и не ждал, что повезет.

— К сожалению, дело не в этом. Нам сообщили, что заключенный Иван Федоров неоднократно после поступления в лагерь высказывал антисоветские и мятежные мнения. Ты знал Федорова, я думаю? — Он дождался кивка Нуссбойма, — Есть доля истины в этих слухах?

Нуссбойм попытался обратить все в шутку:

— Товарищ полковник, вы можете мне назвать хотя бы одного зэка, который не сказал чего-то антисоветского под настроение?

— Это не ответ, — сказал Скрябин. — Ответ должен быть точным. Я повторяю: слышал ты когда-нибудь, чтобы заключенный Федоров высказывал антисоветские и мятежные мнения? Отвечай «да» или «нет».

Он говорил по-польски, в легкой и, казалось, дружеской манере, но оставался столь же непреклонным, как раввин, вдалбливающий ученикам трудное место из Талмуда.

— Я не помню, — сказал Нуссбойм. Если «нет» означало ложь, а «да» — неприятности, что оставалось делать? Тянуть время.

— Но ты сказал, что такие вещи говорит каждый, — напомнил Скрябин. — Ты должен знать, относился он к числу таких болтунов или же был исключением?

«Будьте вы прокляты», — подумал Нуссбойм. А вслух сказал:

— Может быть, он говорил, а может быть, и нет. Я вам говорил, мне трудно запомнить, кто что когда сказал.

— Когда ты говоришь о ящерах, с памятью у тебя все в порядке, — сказал полковник Скрябин. — Ты всегда очень аккуратен и точен. — Он швырнул Нуссбойму через стол напечатанный на машинке листок. — Вот. Просто подпиши это, и все будет так, как должно быть.

Нуссбойм посмотрел на листок с отвращением. Он немного понимал устный русский язык, поскольку многие слова были близки к их польским эквивалентам. Но буквы чужого алфавита никак не складывались в слова.