Чтение онлайн

– Оборотнем вас сделало проклятие, - сказал Дамблдор.
– Это из-за него вас с вашим волком нельзя разделить – но так было не всегда. То, что вы оборотень, почти наверняка влияет на ваш истинный облик… по правде говоря, я готов поставить на это свою лучшую шляпу. Но проклятие вами не управляет.

– А очень на это похоже, - возразил Ремус тихо.

– Только вашим телом, раз в месяц, когда оно поглощает ваше сознание. Но можно ли назвать ваш разум разумом волка? А разум волка – вашим? На эти вопросы никто не может ответить, поскольку за все века нашего сосуществования еще никто не пытался изучать оборотней по-настоящему, с сочувствием к ним и искренним желанием понять; по правде говоря, я полагаю, что именно вы и ваши друзья подошли к этому ближе всего. И как знать, возможно, если бы вы могли управлять своим превращением и сохранять при этом собственный разум, то познакомились бы с той стороной себя, которая для вас так же непознаваема, как темная сторона луны. По крайней мере, - и Дамблдор слегка улыбнулся, - как непознаваема темная сторона луны для той части человечества, которая никогда не покидала пределов Земли. Насколько я понял, магглам это удалось. Разве это не поразительно? При всей вере волшебников в наше превосходство над теми нашими собратьями, у кого нет палочек, никто из нас никогда не ступал на поверхность Луны.

Ремус невольно задумался – что будет, если он улетит на Луну? Застрянет ли он там в волчьем облике навеки? Или Луна окажется тем единственным местом, где ему никогда больше не придется превращаться?

– У магглов есть наука, - сказал Ремус.
– Это их вариант магии.

Дамблдор медленно кивнул, явно взвешивая эти слова.

– Да, мистер Люпин, - промолвил он.
– Насколько мне известно, ваша мать занимается какой-то ее разновидностью?

– Она врач. Изучает рак – это такая неизлечимая маггловская болезнь. Пока что неизлечимая, - и какая же ирония, что он, ее сын, заразился магической болезнью, для которой тоже нет лечения.

– А ваш отец?

– Ну, он волшебник, но занимается искусством. В основном скульптуры и всякое такое. Но получается у него фигово, - признался Ремус.

Дамблдор улыбнулся.

– Значит, ваша мать – маггла и ученый, а отец – волшебник и творческая личность. А сами вы оборотень, и один раз в месяц, а временами даже дважды, превращаетесь из тихого молодого человека в магическое существо. Похоже, в вашей жизни много аспектов, которые не так-то легко между собой примирить.

– Не знаю, сэр, - сказал Ремус.
– По крайней мере, с магией и наукой все довольно просто.

– Да?
– переспросил Дамблдор таким тоном, словно действительно интересовался ответом.

– Ну… магия и наука обе реальны. Как с луной, наверное, у которой две стороны. Пока ты не замечаешь одну из них, то картинка у тебя перед глазами… неполна, что ли?
– Ремус был почти уверен, что опять несет чушь.

Но Дамблдор продолжал все так же мягко улыбаться. А потом выкинул одну из своих типичных дамблдоровских штучек – Тибериус Торн, похоже, был не единственным, за чьим ходом мысли невозможно уследить.

– Кто вылечил ваши глаза, мистер Люпин? Тогда, в январе, когда вы ослепли из-за проклятия мистера Мальсибера?

Ремус моргнул.

– Это… это был Снейп, сэр. Но мне казалось, что вам и так уже все известно?..

– Такое объяснение казалось единственно правдоподобным. Но должен признать, что я никак не мог понять, зачем ему это могло бы потребоваться. По правде говоря, мне казалось, что мистера Снейпа сложно заподозрить в бескорыстной помощи кому бы то ни было, и уж тем более – извините, мистер Люпин, – одному из его недругов.

– Я бы тоже его в этом не заподозрил, - честно сознался Ремус.
– Он ведь тут же накатал ту анонимку в отдел магического правопорядка, но… такое ощущение, что мои вылеченные глаза шли для него… как-то отдельно, что ли? Словно он мог быть злым и добрым одновременно.

Дамблдор кивнул и сказал:

– Две стороны, но одна картина. Я не ошибался, мистер Люпин, когда говорил, что ваша точка зрения на мир уникальна. Вы пытаетесь понять там, где другие не видят в этом нужды, и задаете вопросы, тогда как другие убеждены, что уже знают ответ. В том случае, если не заглушаете свой внутренний голос. Но вы, как мне кажется, так давно перестали себе доверять, что не подходили к себе с теми же мерками. Полагаю, именно это и привело вас к тем ошибкам, которые вы совершили прошлой зимой.

Чувство вины подступило к горлу – не комом даже, а целым булыжником. Ремус кивнул. В глазах Дамблдора читалось странное сочувствие.

– Никто не знает, как далеко заходит власть волка, мистер Люпин. Если вы отважитесь это выяснить, если найдете на это душевные силы, то, возможно, станете первым, кому это удастся. Вы позволили друзьям себя направлять, и само по себе это решение не было неверным; но все мы время от времени должны становиться друг для друга поводырями – иначе мы все пропадем.

А потом на его лицо вернулась улыбка, все такая же светлая и доброжелательная.

– Как пропадет впустую ваше время, если я окончательно заболтаюсь. Что будет особенно обидно в такой чудный денек, как этот. Что ж, я вас больше не задерживаю, можете им наслаждаться; право же, он того стоит.

– Спасибо, сэр, - сказал Ремус и, собрав свои вещи, поднялся на ноги, но у порога задержался и обернулся – Дамблдор неторопливо шагал мимо высаженных в ряд яблонь, и взгляд его был устремлен к небу.

“Ну ее к черту, эту книгу”, - подумал Ремус, когда за ним захлопнулась дверь Выручай-комнаты. Ему хотелось найти Сириуса, а потом вернуться к Джеймсу и Питеру – и Шарлотте Марлоу, если она еще с ними. Хватит корпеть над учеными трудами; возможно, решение придет к нему само… например, сегодня вечером, когда он будет лежать в кровати и считать овец. А может, оно как-то связано с тем сном, в котором он мчался по заснеженным горам и видел над собой звезды, такие большие и яркие, что казалось – по ним можно вскарабкаться в небо и упросить луну наконец-то его отпустить.

Он бросил книгу на письменный стол, и тут в окно постучали – той резкой дробью, какую обычно выбивает о стекло совиный клюв. Ремус обернулся, но это оказался голубь, а не сова, какая-то порода с дымчато-серыми перышками и белой грудкой.

Заинтригованный, он впустил птицу внутрь. Что это, записка Джеймсу от Шарлотты? Но голубь уселся на кровать Ремуса и сразу же свалился от усталости.

Взяв птицу в ладони, – так бережно, как только мог, – он дал ей попить из мисочки Джеймсовой совы, а потом усадил на пустой насест Максимуса и вернулся к письму. Интересно, кто бы мог его написать… да еще и отправить с голубем, который так долго летел, чтобы доставить послание адресату, что рухнул в обморок от переутомления.