Вкус яда
Шрифт:
Морель нажал на ключ, отодвинул задвижки и впустил того самого африканца. Это был он. У Мореля был все-таки глаз врача. Что-то в нем, этом африканце, было надорвано, надломлено. И он это тоже заметил. "Догадался ли он, что я его тоже заложил?"
Африканец хромал, припадая на левую ногу.
– Есть у тебя где помыться, Морель?
– спросил африканец, осматривая апартаменты бегло, но цепко.
– Да. А туалет - рядом.
– И он кивнул в дальний коридор.
– Там найдешь и свежее белье.
– Спасибо.
Он вернулся примерно через полчаса. Был чист, убран. И Морель вспомнил себя, когда приехал в первый раз в эту страну, и они его вербовали на чужой квартире. Он тогда - дурачок... Мало за себя запросил. Напился, и они без него, по сути, решили его судьбу. Разве нельзя было с ними поторговаться? Но что надо этому африканцу?
– Морель, ты слышишь меня, - сзади доктора раздался голос африканца, - ты тогда меня продал, Морель. Ты не подумал и продал. И я тебя не прощаю, Морель...
Личный врач Адольфа Гитлера повернулся удивленно в сторону, откуда доносился голос африканца. Он стоял, облокотившись на стол, в руках у него был пистолет.
– Мне тогда не поверили. Не поверили, что ты - враг нации. И ты видишь, что не поверили зря. Меня вытолкали из нашей вонючей теперь столицы. Я отведал все, был фронт. Так отведают все те, двое... Они сейчас едут той дорогой, которой я ехал, когда меня обвинили во лжи... Ты тайно возвращался отсюда и вредил нации...
– Что ты хочешь?
– спросил Морель. Он стал будто ниже.
– Говори. Потом скажу я. И потом, если захочешь, выстрелишь мне в голову. Только не промахнись, как эта фанатичка Юнита Митфорд.
– Ты боишься паралича?
– За мной некому ухаживать.
– А она? Которая вышла от тебя?
– Это она и не закрыла?
– Нет, она закрыла все как положено. Это просто для меня нет ничего... Впрочем, я не хочу слушать тебя. Я заработал то, что лежит у тебя на столе. Я заработал...
– Послу...
Он не договорил. Он не понял, что же произошло. Он скорее почувствовал, что убит, убит метким выстрелом. Он тогда, - хотел крикнуть, - не продавал. Просто они всякий разговор фиксировали. И африканец сам виноват, что напросился на беду... Но он уже всего этого сказать не мог. Грузное его большое тело медленно опускалось к пустым бутылкам арака. Предатель, - хотел он еще прошептать. Но тоже уже у него не нашлось сил, чтобы это прошептать.
– Жалко, жалко...
– Он все-таки это мог сказать, ибо к этому он добавил: - Жалко... Женщина...