Чтение онлайн

И вот мы с ним шагаем на реку, и все было бы замечательно, если бы меня не мучили воспоминания о подслушанном мной разговоре. Выходит, на директора круто наехали, и всей его семье угрожает опасность? Главное, Машке угрожает .. Я ломал голову, как бы предупредить Машку так, чтобы она не поняла, что мне так много известно. И ничего толкового не придумалось. Лучшее, что приходило мне на ум, - это напомнить Маш­ке, как она сама мне рассказывала, будто кто-то хочет обанкротить комбинат, чтобы прибрать его к рукам, и сказать ей, что, подумав над этим, я понял: ей надо быть поосторожней. Вон сколько и в газетах пишут, и по телевизору показывают, как та­кие люди ни перед чем не останавливаются, чтобы заполучить желаемое. И теперь, когда пойдут госзаказы и комбинат, уже почти попавший им в руки, от них уплывет, они могут и на ее отца наехать, и к ней, к Машке, подослать какую-нибудь шпа­ну ... В общем, скажу я ей, пусть трижды глядит по сторонам, прежде чем переходить улицу.

Впрочем, все эти объяснения, когда я их выстраивал и обдумывал каждое слово, получались довольно неуклюжими, но лучше так, чем совсем никак.

Одно успокаивало: раз Ковач сказал, что будет оберегать директора и его семью от всяких нападок, значит, защитит он как надо. Тот, кто способен превратить обычный нож из нержавейки в булатный клинок, сумеет и всех бандитов перемолотить.

– Ты мрачный?
– спросил Ковач.
– Или нет?

– Нет, - ответил я.
– Я все думаю, как же это у тебя с ножом так получилось.

– Ты знаешь, что такое сталь?
– спросил он.

Я удивился этому вопросу, настолько он был простой.

– Железо и углерод, - сказал я.
– И еще разные добавки, чтобы сталь была либо прочной, либо гибкой, либо тугоплав­кой, либо такой, которую почти нельзя намагнитить, либо какой-то еще, какой требуется. Практически любой элемент мо­жет поменять свойства стали и сочетание элементов - тоже.

– Железо и углерод, - повторил он.
– Вот и все.
– В смысле?

– В смысле, что этого достаточно, чтобы сотворить любое чудо. Главное, чтобы во всем была точность. И в пропорциях, и во времени плавки, и в том, какой идет поддув кислорода. Когда ты научишься этой точности, У тебя тоже все будет получаться. Но учиться ей ты должен сам, много раз ошибаясь и снова пробуя. Поэтому я и не хочу тебе объяснять ...

– Но ведь даже если бы ты объяснил, я бы в жизни не сумел такого повторить! Просто взять нож в руки - и ...

– Да, тебе нужно будет затратить на это больше труда и времени. Но это и хорошо.

– Выходит, ты жалеешь, что у тебя все получается слишком легко и просто?

Этот вопрос его несколько смутил. Он задумался, и довольно долго мы шли молча. Потом он сказал:

– Давным-давно ... Да, давным-давно я запомнил одну пес­ ню. Не про сталь, а про зиму, и вообще ...

И он запел, негромко и старательно:

А зимой твоя лошадь увязла в снегу,

Оступилась, упала

И тяжелым хребтом придавила тебя,

Тебе ногу сломала.

Ты продрогла, промерзла, пока я тебя

Нес по рыхлому снегу.

Только к ночи, с тобой на руках, я дошел

До тепла и ночлега.

И под черным распятьем на белой стене

Ты всю зиму лежала.

Я зашел попрощаться, и слабой рукой

Ты на грудь подняла одеяло.

А в Америке, в чудной, далекой стране

Воют дымные трубы.

Ночь в Манхеттен придет, и я вижу во сне

Твои бледные губы.

– Видишь?
– сказал он.
– Это песня о том, чего я не могу понять, как ты не можешь понять, почему у меня так ловко все получается со сталью. Я выучил эту песню и пою ее, и я знаю, что в этой песне есть, как говорят, «тоска». Я стараюсь проникнуть в нее, в эту самую «тоску», но все равно ее не чувствую и не могу разглядеть, в каких словах она прячется.

– Неужели тебе иногда хочется испытать тоску? – удивился я.
– Это неприятное чувство.

– Может быть, - ответил он.
– Но я-то этого не знаю.

А я задал глупый вопрос:

– Это песня про то, что было на самом деле? В смысле, с тобой?

– Нет, - ответил Ковач.
– Это просто песня, я же сказал.

– А откуда она взялась?

– Это венгерская народная песня, очень старая. А ее конец, наверно, досочинили те венгры, которые уехали в Америку.

– Почему же я ее понимаю? Ведь она не на русском, а на венгерском сочинена, так?

– Не знаю, - ответил Ковач.
– У меня почему-то получается петь ее так, что она становится понятной на всех языках.

– А ты сам был в Америке?
– спросил я.

– Был , -ответил он.

– Ух ты! И как там?

– Я не знаю.

– Как же ты можешь не знать?

Да, от Ковача голова иногда начинала идти кругом.

– Я там был очень давно, - объяснил он.
– Я не знаю, как там сейчас. Может быть, совсем непохоже на то, что я видел когда-то.

– А-а-а, понятно. Так бы и сказал!

– Я так и говорю.
– Он ответил мне без обиды, без раздра­жения, без усталости от моих вопросов. Можно сказать, обозначил факт - и все.

Мы вышли на реку. Вдоль берега сверкали разноцветные фонарики, вокруг большой проруби, очищенной от наросшего за сутки тонкого льда, горели прожекторы, из палаток доносилась музыка, а чуть подальше, на отгороженном, чтобы никто не улетел с разбегу в прорубь, катке кружилось множество конькобежцев. Среди них я разглядел Ваську и пожалел, что не взял коньки.

У проруби прохаживался местный батюшка, здоровенный и бородатый. Он всего года три как к нам приехал, во вновь открытую церковь на восточном берегу.

– Эй!
– взывал он.
– Кто еще хочет окунуться в самую свя­тую воду в году? Кто еще хочет смыть грехи всего года?

Из проруби выбрался очередной «морж», и в воду сразу полезли мужик и баба, оба довольно объемные. Окунувшись, они вылезли и сразу убежали в палатку, прихватив свою одеж­ду, и еще трое или четверо человек стали раздеваться у края проруби.