Чтение онлайн

Модем барахлил, связь то и дело рвалась. Планшетник завис. Степан тыкал пальцем. Никакого отклика. Ударил ладонью. Тщетно. Грохнул о пол. Всю силу вложил. С удовольствием. Корпус разбился, мелкие чёрные осколки разлетелись.

— Ах ты сука! — Степан пнул погасший гаджет сапогом. — Издеваешься надо мной?! Сука!

Растоптал жидкокристаллические останки. Попытался закурить. Пальцы дрожали. Долго не мог высечь огонь из зажигалки. Когда втянул дым, голова закружилась. Затуманилась. Сознание отлетело и вернулось.

А ведь у него были принципы. У Степана Васильевича. У настоящего Степана Васильевича. Мать брякнула: «Сталин преступник», — всё, она больше для него не существовала. Это называется убеждения. Идеалы. Вера. А он, Степан, Миша, во что он верит? Какие у него идеалы? За какие слова он мог бы вычеркнуть из жизни беременную невестку?

Нет у него идеалов. «Не знаю! Не знаю!» — вот что он орал Кате. Вот чем вышвырнул её вон. Не знаю… Нацепил чужие тряпки, а веры не обрёл. Ни перед кем не благоговеет, никого не уважает беспрекословно. Ни на кого не молится. Всё ставит под сомнение, над всем подтрунивает, посмеивается. Усишки нотариуса ему не по нраву, чекисты ему не угодили, крепышей на рыбалке презирает. А сам он кто? За что готов на смерть? За правду? Какая правда… Истина? Истины нет. За терпимость, толерантность, демократические выборы, свободу слова, свободу вероисповедания?.. После двух-трёх ночей допросов у дедушки родного любой отказ бы подписал. Да просто после суток в одиночке с сально блестящими стенами цвета гороха, с парашей на пьедестале-мавзолее под самым потолком, с откидными железными нарами, убранными на день, сдался бы. Ужас бессилия, раздавленности, забытости всеми, ужас запертости в микроскопическом соте, затерянном в огромном, бесконечном пространстве, ужас подвластности справился бы сам. Никаких побоев не надо, достаточно его собственного, живущего в нём страха.

Часы надменно тикали. Свет осенил разум Степана. Он глубоко затянулся и всадил окурок себе в кадык.

Крик заглушил шипение.

Отбросил погасший окурок, схватил полиэтиленовый пакет. На голову. Затянул ручки на шее.

Кислород кончился быстро. Рот конвульсивно хватал остатки воздуха, затягивал полиэтилен. Степан почувствовал, как что-то придавливает его, гнёт к полу. Судороги. Вот и всё…

Руки сами сорвали пакет. Проклятые руки.

Степан схватил топор. Хлопнул левую ладонь о стол. Занёс топор. И обухом по пальцам.

Волоча боль вместо левой руки, Степан бросился в сарай. Стащил с перекладины верёвку, обвязал газовую плиту, перекинул через перекладину. Налегая всем телом, потянул. Балка скрипела, прогибаясь. Верёвка врезалась в плечо, в ладонь. Плита поднялась в воздух.

Выше.

Выше.

Свободный конец верёвки обвязал вокруг ствола сливы, росшей напротив сарайной двери. Плита висела в воздухе под самой перекладиной.

Степан поджёг пачку старых газет прямо на земляном полу сарая. Снял сапоги. Ступил босыми ногами на холодный грунт. Без сапог он сразу почувствовал себя безропотным, подвластным. Помогая зубами, стянул себе запястья другой верёвкой. Переступил через связанные руки, оставил их за спиной. Сворачивая голову через плечо, с огромным трудом привязал сам себя к верёвке, натянутой между сливой и висящей плитой. Пальцами ноги ухватил тонкую, специально заготовленную лучину и поднёс к натянутой верёвке.

Степан видел, как синтетические волокна лопаются, скручиваются. Видел всё крупно. Как в микроскоп. Очки он потерял в суматохе, но дальнозоркие глаза справлялись и без очков. Последняя нить лопнула, плита рухнула, Степана вздёрнуло.

Степану будто оторвало руки. Самодельная дыба крутанула плечи. В плечах оборвалось. Показалось, кожа лопнула, жилы лопнули. Он висел, касаясь земли кончиками пальцев ног. Плакал от дыма и боли.

— Простите меня, простите за моего деда, за его дела. Простите унижения, переполненные камеры, бараки, слёзы!.. Как больно, больно-о-о, простите!..

Степан выплакался, раскаяние иссякло. Осознал реальность. Он, бывший Миша Глушецкий, а ныне Степан Свет, пойдя на поводу у своей впечатлительной натуры, подвесил сам себя в сарае для граблей и лопат. Никто не знает, что с ним случилось. Никто не поможет.

Вечерело. Костёр давно потух. Температура стала падать. Ночью ударит мороз.

Плечи горели, плечи дёргало, в плечах стреляло. Адова вязальщица сматывает его жилы в клубок. Занемевшей ногой Степан нащупал плиту позади себя. Опёрся о ручку духовки. Подскочил. Боль в вывихнутых плечах сбила с плиты. Его замутило от боли. Едва не потерял сознание. Боль окутала Степана плотным саваном. Снова попятился, пытаясь залезть на плиту. Тщетно. Боли стало так много, что она перестала существовать. Ничего не осталось, кроме боли. А значит, и её самой не стало. Боль пропала, но выбраться Степан не мог.

Он завыл. Стал издавать звуки. Рычал. Пыхтел. Кричал. Скулил. Проклинал самолично затянутый узел.

На стенке напротив были наклеены старые, выцветшие, вырванные из журналов кинозвёзды и знаменитые певцы. Катрин Денёв, София Лорен, Лев Лещенко, Алла Пугачёва, Жан-Поль Бельмондо, Ален Делон, Адриано Челентано. Группы «Бони М» и «Абба». Президент Кеннеди с супругой Жаклин. Лица плыли, смешивались перед глазами. В одной блондинке, кормящей ребёнка, Степан узнал мать. Слабо обрадовался.

— Мама?..

— Да, мой хороший.

— Мама, что случилось?

— Какая разница, сынок. Все давно мертвы. И палачи и жертвы. Как ты только додумался такое с собой сделать?

— Я хотел понять его. — Стёпа слабо мотнул головой в сторону другой фотографии, с которой улыбался молодой капитан Свет. — Извиниться за него.

— И как, понял?

— У него была вера, а я сомневаюсь…

— Сынок, сомневающиеся люди милосердны, а те, у кого вера, — фанатики. А с извинениями ты, может, и поспешил, не все в НКВД были злодеи. Сколько историй про порядочных людей. Возможно, он никого не мучил. Может, даже спасал.

Мать повернулась к Свету и подмигнула ему так, будто между ними что-то было и только они об этом знают. Капитан ухмыльнулся самодовольно. Степан почувствовал себя лишним, вероломно обманутым.

— Нашёлся мученик! — раздался гнусавый возглас. — Хочешь кровь чужую с себя смыть, с дедули твоего душегуба? Ты и сам изувер порядочный, о зверствах мечтаешь, да только кишка тонка! Других не можешь, только себя!

Пацан с густыми усами порноактёра, стоящий рядом с Бельмондо, перекатывал сигарету из одного угла рта в другой.

— Отец?

Пацан сплюнул.

— Чё тебе вообще известно о справедливости, о понятиях? Ты кем себя возомнил? Решаешь, что хорошо, а что нет? Добро от зла отделяешь? Осуждаешь, оправдываешь. Ты чё, прокурор? Искупить вздумал, чистеньким стать, душу спасти? Ты из верёвки выпутаться не можешь, не то что душу спасти!

— Папа, зачем?

— Сынок, поезд ушёл. Правда в том, что ты, Миша-Стёпа Свет, сынок мой единственный, страдаешь зря. Захотелось пострадать — вот и страдаешь. Никому твоя боль не нужна. Только тебе. Скоро ударит мороз, к завтрашнему вечеру ты издохнешь. А послезавтра не воскреснешь. Ты слабак. Интеллигентик. Деду твоему, Степану Васильевичу, не ровня. Он таких как окурки давил!