Чтение онлайн

Дед появился внезапно: не было, и вот на тебе, объявился — вот он, я! Георгий был уже без цепей: сбил перепиленный замок камнем, он и отвалился. То же самое он проделал с ковами Деда: ударил пару раз камнем по замку, он и сломался. Железо сложили под кустиком, чтобы погоня не сразу заметила, — и ходу! В побеге важно как можно дальше уйти от острога в первые же часы и первые сутки, дабы заполучить фору перед преследователями.

Шли ходко, иногда бежали, когда позволяла варнацкая тропа. Как Дед находил ее, одному Богу известно. Но иногда и Георгий умел ее увидеть по старым затертым временем зарубкам и едва видимой тропе: научения Деда в долгие тюремные вечера не прошли для него бесследно.

Левая рука у Георгия уже не была скрючена: в последнее посещение их бани, распарив руку, Дед чиркнул в нужном месте по коже иглой, зацепил ею щетину и вынул ее из руки. Рука выпрямилась и заныла. Несколько дней ходил Георгий, специально выворачивая руку, чтобы никто ничего не заподозрил. Но на него обращали внимания мало, привыкли: ну, сухорукий, так что с того? Кого заботит чужое горе, когда хватает и своего?

За сутки прошли, без малого, верст двадцать пять. Прошли бы и больше, ежели бы не котомки заплечные. Ведь в них — цивильная одежда, водки три штофа, несколько ковриг хлеба общим весом фунтов на двадцать пять да почти столько же мяса, вода на первое время, лук, соль, кружка, миска, ложка и прочий скарб. Не просто такую котомочку нести, хотя своя ноша и не тянет. Такая ноша точно не тянула, ибо без нее — каюк…

На ночь расположились в густой, заросшей ельником пади в стороне от варнацкой тропы: запалили помалу огонь, сделали теплину. Дед достал из котомки тряпицу, порвал ее на несколько лоскутков-полосок, нашел наклоненное к пади деревце и обвязал его ствол этими лентами, а под их концы подставил миски и кружку.

— Для росы, — коротко пояснил он наблюдавшему за ним с удивлением Георгию.

Поели хлебом с мясом, выпили полштоф водки и завалились спать. Перед сном Дед снял шапку, шумно и глубоко вздохнул и произнес:

— Здравствуй, воля…

После чего повалился на бок и тотчас заснул. Георгий к этому времени уже крепко спал…

Первым проснулся Дед. Потянулся. Посмотрел на едва тлеющие угольки ненужного уже костра. Затем глянул на Георгия. Тот спал, слегка приоткрыв рот и поджав по привычке левую руку.

Дед поднялся, слил из чашек росу в одну кружку, выпил половину, половину оставил для Георгия. Уголья придавил подошвами, ленточки с дерева снял и огляделся: когда они уйдут, ничего не должно указывать на то, что они здесь были. Затем произнес:

— Вставай, паря, пора.

Слова были сказаны негромко, но Георгий сразу же услышал. Он тотчас открыл глаза, в которых мгновенно улетучилась сонная муть, и зажглись огоньки. Было заметно, что молодой мужчина очень хочет жить…

— Что снилось, варнак? — с усмешкой спросил Дед.

— Ничего, — ответил Георгий. — Провалился, будто в омут с головой.

— Это лучше, нежели сон снился бы, — резюмировал старый бродяга. — Значит, хорошо отдохнул. Вот, попей покуда водицы…

Через четверть часа, перекусив хлебом с луком, побегушники уже шли по едва видимой варнацкой тропе. Проходила она мимо селений и далеко от больших дорог, так что, ежели кто и мог им повстречаться, так это такой же беглый чалдон, как они сами.

День шли, второй, третий. Еще пара дней, и Чита: город, который надлежало обходить стороной, поскольку в нем войско казачье стояло, а казаки — первейшие враги беглых после бурят.

Когда начался перелесок, шли ночью, опасаясь чужих глаз и ориентируясь на Стожар-звезду, а днем спали в местах укромных. Читу обошли, слава богу, и повернули на Россию, благо ни вечерняя, ни утренняя заря на китайскую сторону не направит.

А вот и снова лес потянулся темной полосой, а в нем варнацкая тропа. Дошли до распадка, котомочки сняли, костерок завели, и тут — двое бурят конных. Глазами-буравчиками из толстых скуластых щек зырк-зырк по одежде и котомкам: добыча. Один уже за винтовку взялся, вот-вот с плеча скинет да и пришьет обоих. Есть у этих бурят одна экономная привычка: сажают пойманных беглецов на одну колоду плотно друг к другу и одною пулею сражают наповал двух, а то и трех человек. А потом их рухло между собой делят, горячатся, ссорятся, жадничают. Случается, ежели беглецы с Нерчинских рудников идут, то и песочек золотой находят в мешочках холщовых…

Дед с Георгием спинами друг к другу прижались, взоров с бурят не сводят. Один из плоскомордых на лошади вокруг них гарцует, а второй винтовку уже скинул и затвор передергивает.

— Беги, паря, я отвлеку, — услышал Георгий шепот Деда. — И помни все, что я тебе сказывал…

— Нет, Дед, не могу я так… — едва смог разлепить губы Георгий.

— Беги, иначе нас обоих тут положат… — прошипел Дед и вдруг как кинется на того, что был ближе. Вцепился ему в ногу, вот-вот с коня скинет. И тут — выстрел. Он-то и подхлестнул Георгия: ломанулся сквозь кусты, не разбирая пути, а коли бы деревце ему какое попалось по дороге — выворотил бы его с корнем, как пить дать.

Дважды пуля чиркала возле самого уха: верно, буряты на звук стреляли, а иначе первая же пуля влетела бы ему в затылок и вышла бы во лбу, вырвав кусок лобной кости. Скоро лес загустел, бежать стало совсем трудно, а на лошади, стало быть, и того трудней. Но чувствовал Георгий: идут буряты вслед за ним и идти будут неотступно, покуда не загонят, как зверя какого.

Припустил он, насколько чаща позволяла, а тут вдруг — овражек. И дерево возле него не так давно с корнем вывороченное, видимо, бурею. А там, где были корни, — яма медведю впору, чтобы завалиться в нее на зиму лапу сосать. Юркнул в эту яму Георгий, поджался, землею рыхлой, как мог, себя закидал, глаза зажмурил, задышал мелко. С полчаса, верно, так просидел, потом слышит: едут. Переговариваются промеж себя по-своему: ахам, ахаш, гарынь… И подумалось Жорке Полянскому, что-де, вот и смертушка моя прибыла, сейчас эти двое с мордами лепешкой ухватят на аркан или вовсе без разговоров и разбору из винтаря пристрелят, и не видать уж более света белого. Однако Бог миловал: потоптались они подле ямы, посудачили что-то по-своему и дальше поехали. Но Георгий судьбу за хвост дергать не стал: пролежал в яме до ночи, да в ней и заночевал. Проснулся поутру раненько, вылез осторожно, обратно пошел по своим следам. А как до распадка дошел, Деда увидел. Лежит голый, во лбу — дырка, рот открыт, волоски на бороде от ветерка шевелятся. Мало, что раздели донага, так еще зверью на съедение оставили, даже ветками не закидали, псы плоскомордые.

Оттащил Георгий Деда на пригорочек, достал нож складной, благо он не в котомке утерянной был, а при себе носился, как и фальшивый вид на вольное житие, то бишь пашпорт, и стал старому бродяге могилу рыть. Долго рыл: много ли ножичком-то возьмешь. Вырыл, однако. Застелил яму лапником еловым, положил Деда и лапником же его и прикрыл. Закапывал руками — так быстрее. Конечно, могилка не ахти получилась: учуют росомаха или медведь — раскопают лапами запросто. Но все же лучше, нежели голому в распадке лежать. Не по-христиански как-то…

Соорудил крест из веток обломанных, оторвал от рубахи лоскут, связал перекладины. Воткнул его у изголовья, сотворил троекратно крестное знамение и пошел на варнацкую тропу. Путь его без Деда лежал на Баргузин — и не город, и не село, а что-то среднее. Таков у них уговор был, ежели разделиться придется или коль что случится. Дед сказывал, знакомец у него в Баргузине проживает на самой околице, Севастьяном кличут. У знакомца того, дескать, при случае можно отсидеться, подкормиться и одежонкой разжиться, если что. Вот это «если что» и наступило…