Волгины
Шрифт:
«Что это она — хочет только показать, что верна мужу даже после того, как он пропал без вести, или в самом деле такая?» — подумал Виктор, но тут же устыдился своей мысли, снова услыхав тихий голос Людмилы:
— Скажите, Виктор, вы в самом деле уверены, что Сеня может оказаться жив? Я тоже не могу поверить, чтобы с ним что-нибудь случилось.
Виктор ответил:
— Он жив, здоров и воюет где-нибудь, только временно потерял с вами связь.
— Ну, спасибо вам. Иногда я уверена, а иногда мне страшно… Я вам как другу, как брату говорю…
— Не надо горевать так, — горячо посоветовал Виктор. Он испытывал все большее смущение.
— Знаете, о чем я иногда думаю? — все еще стоя у порога и прикрывая плечо одной половиной шторы, продолжала Людмила вполголоса, — Не поехать ли мне туда, на фронт? И узнать на месте… где Сеня…
«Ах, вот, в чем дело!»— подумал Виктор и — ответил:
— Не советую вам этого делать, Людмила Тимофеевна. Чтобы закончить войну, силы нужны всюду.
Она глубоко вздохнула.
— Вот если бы я была такая, как Клавдия… Она такая смелая, решительная…
Осторожно присев на стоявший у двери стул, после продолжительного молчания попросила:
— Расскажите мне о фронте, Виктор. Как вы были ранены.
Виктор почувствовал прилив откровенности и стал рассказывать о последнем бое, о фронтовых товарищах… Людмила слушала, не шевелясь. Временами глубокий вздох вырывался из ее груди. Она слушала так, как слушают дети, стараясь не пропустить ни одного слова. Виктор с каждой минутой увлекался все более, часто зажигая гаснущую папиросу, и рисовал необычными словами ставшие наиболее яркими в отдалении от пережитого подробности воздушного сражения над Днепром. Очнувшись от охватившего его возбуждения, спохватился:
— Я увлекся… Извините…
— Говорите, говорите, — чуть слышно прошептала Людмила.
— Главное — надо понять, ради чего все это, — закончил Виктор свою мысль. — Это не только борьба за территорию… Это борьба за все лучшее, что есть в человеке.
— Я понимаю. Вы думали об этом, когда таранили немецкий самолет? — сказала Людмила.
— Вряд ли. Но эта мысль была как бы в моей крови, она двигала всем моим существом… И я пошел на таран. Главное, надо знать, за что воюешь. Мы знаем твердо… Однако зачем я об этом говорю, — словно оправдываясь, сказал Виктор. — Вы и без меня это знаете.
Людмила молчала, задумавшись.
— Вы меня извините, что я пришла, — заговорила она немного погодя. — Но мне так хотелось поговорить с человеком, который сам победил на фронте смерть. Мне казалось, вы знаете что-то такое, что меня должно успокоить, ободрить, — Людмила запнулась, добавила: — Теперь мне легче. Мне кажется, мой Сеня мог пойти на подвиг с такой же мыслью, с какой и вы.
Голос Людмилы звучал теперь твердо.
Она сказала:
— Спасибо вам, Виктор, за ваши слова…
Она ушла так же бесшумно, как и появилась. Мягкие шторы на двери неслышно соединились. Виктор даже не успел что-нибудь ответить Людмиле, лежал долго, с широко открытыми глазами, удивленный и полный необъяснимого светлого чувства…
Утром его разбудил Родя. Он стоял над кроватью и тряс товарища за плечо.
— Товарищ Герой Советского Союза! Вы думаете на фронт уезжать или навсегда тут приземлились? — скалил он в улыбке вставные из нержавеющего металла зубы.
Виктор вскочил с кровати, протирая слипающиеся глаза. Давно он так не спал! Сквозь опущенный на окно занавес пробивался огненно-розовый луч молодого всходившего солнца. За дверью слышался мирный, суетливый голос Матрены Борисовны и бодрый смех Людмилы. Вся семья уже была на ногах.
Виктор потянулся за одеждой и не узнал ее: гимнастерка и брюки были тщательно выглажены, носки заштопаны, от начищенных сапог крепко пахло скипидаром. К гимнастерке был подшит новый подворотничок. В чемоданчике лежала пара свежевыстиранного чужого белья. Чьих рук это было шло, Виктор не знал, но он невольно подумал о Людмиле. Он смутился, но тут же подумал: «Э, ладно! Сделаю вид, что не заметил».
Когда Виктор, умывшись, выбритый и посвежевший, вышел в столовую, Людмила встретила его повеселевшим взглядом. С лица ее словно спала какая-то пелена.
Родя Полубояров уже распоряжался за столом, как свой человек. На лице его было выражение веселого лукавства. Он щелкнул ногтем по графину с прозрачной жидкостью.
— Спирток очищенный, товарищ Герой Советского Союза, разведенный на семьдесят пять процентов. Пока вы почивали, мы кое о чем позаботились. Поезд уходит в десять. В нашем распоряжении два с половиной часа. Успеем позавтракать?
Виктор улыбнулся:
— Успеем.
Завтрак прошел оживленно. Летчики душевно прощались с гостеприимной семьей.
— Заезжайте после войны, детки. Обязательно заезжайте, — упрашивала Матрена Борисовна и совала в руки Виктора и Роди какие-то свертки.
Людмила вышла проводить летчиков до угла улицы. Закутанная в пеструю башкирскую шаль, тонкая и стройная, она более чем когда-либо походила на девушку.
— Счастливо оставаться! — взял под козырек Родя. — Обещаю вспоминать о вас перед каждым боевым вылетом. Низкий поклон Клавочке. Очень серьезная она у вас, прямо до невозможности. Настоящий генерал!
В глазах Людмилы вспыхнула гордость за сестру.
— До свиданья, Людмила Тимофеевна. Обещаем приехать к вам в гости после победы и привезти вашего Сеню, — сказал Виктор, подавая руку.
Людмила печально улыбнулась и вдруг, подтянувшись на носках, обняла сначала Виктора, затем Родю, поцеловала обоих в щеку и быстро, не оглядываясь, пошла к дому.
Стук ее каблуков затих за углом улицы.
Через полчаса Виктор и Родя сидели в душном переполненном вагоне, и поезд увозил их все дальше от Чкалова, все ближе к Москве.