Волгины
Шрифт:
Виктор стоял у выхода из главного пассажирского зала в нерешительности. Увидев у вокзальной стены группу военных, направился туда. На громадной доске суриком и черной краской была нарисована извилистая линия фронта. Виктор смотрел на доску и думал:
«Сколько еще времени понадобится, чтобы не видеть на карте этих уродующих ее черных полос? И чтобы остались на ней только привычные алые линии границ?»
— Годик, а то и два еще повоюем, — словно отвечая на мысль Виктора, заметил рядом пожилой боец.
— Ой, нет, пехота, хватай больше! Тут лет на пять работенки хватит, — ответил другой боец. — Ведь это надо прошагать до самого Берлина, да еще с боями. А рек сколько — гляди, и все придется форсировать. Это тебе не отступать, брат.
— Знаю без тебя, что не отступать. Только загнул ты, старшина, лишнее, — спокойно возразил первый голос. — Ты, наверное, и в хозяйстве был такой неповоротливый? На быках ездил? Я так рассчитываю: ежели наверняка и с умом воевать, то так, как я говорю, оно и будет — годочка за полтора или два — не больше — до Берлина доберемся.
«Кто прав из них?»— подумал Виктор и взглянул на более нетерпеливого бойца — широкое, русское, с выражением суровой решимости и добродушия лицо — чистое, крепкое, с упрямым подбородком, глаза под светлыми бровями маленькие, умные; аккуратная шинель хорошо заправлена, на плечах недавно введенные новенькие, не совсем ладно пришитые погоны — многие к ним еще не привыкли, — серая цигейковая ушанка как-то особенно форсисто сдвинута на лоб. В облике пехотинца — располагающая уверенность, хозяйственная опрятность, спокойствие.
Быстро кинув взгляд на плечи Виктора, боец привычно приложил к ушанке широкую, повидимому затвердевшую еще в мирном довоенном труде ладонь, спросил:
— Верно я говорю, товарищ старший лейтенант?
Виктор улыбнулся:
— Возражений против сроков не имею. Из госпиталя?
— Так точно, товарищ старший лейтенант… Подремонтировались вот, теперь опять за работу. Только хотелось бы в свою часть… Ждут там товарищи, скучают без меня. Минометчик я, товарищ старший лейтенант… Как вы думаете, могут меня в свою часть направить? — озабоченно спросил боец.
— Могут, конечно. Надо настаивать.
— Да уж настою. Я человек настойчивый, — без бахвальства, но уверенно ответил минометчик. — Прямо, как домой, в свою часть поеду, товарищ старший лейтенант Ведь первые награды там заслужил, вот и хочу в ней до конца войны…
«Вот и я хочу в свой полк, к своим. И для меня моя эскадрилья — мой второй дом», — подумал Виктор.
Вспомнив, что ему следовало получить по аттестату продукты на дорогу, он направился к продпункту. Там, у маленького окошка, похожего на кассу кино и выходившего на вокзальную площадь, столпилось несколько человек. В очереди слышались недовольные голоса:
— Чего он там копается? Один аттестат полчаса выписывает.
— Он как в доте сидит, до него не доберешься. Пятерых за смену отпустит — и ладно! — возбужденно выкрикивал худенький, узкоплечий боец с необыкновенно острыми глазами.
Виктор подтянулся на носках, стараясь через головы заглянуть в окошко. Курчавоголовый, с толстыми губами интендант с невозмутимым видом выписывал ордера, не обращая внимания на шум, точно был глухой.
— Рисует, — язвительно заметил боец.
— Кажется, придется поговорить с ним по-фронтовому, — услышал Виктор позади себя угрожающий голос. — Ну-ка, товарищи, посторонись!
Говоривший бесцеремонно толкнул Виктора плечом, протискиваясь к окну.
— Прошу, товарищ, поосторожнее, — сердито пробормотал Виктор и, обернувшись, раскрыл рот от изумления. Ему покачалось, что на него глядит само боевое недавнее прошлое. Знакомые отчаянные глаза в упор смотрели на него, в них мелькали лихие огоньки. На маленькой голове с завивающимся кверху белесым вихорком боком сидела темносиняя с выцветшей голубой окантовкой пилотка. Глаза летчика все более расширялись, рот раскрылся, нижняя губа отвисла.
— Витька! Волгарь! — каким-то неестественным, диким голосом выкрикнул летчик и, рванувшись к Виктору, обняв его за шею, стал сжимать с такой силой, что у того потемнело в глазах.
— Родион! Задушишь, черт! — хрипел Виктор. — Откуда ты свалился?
— А ты откуда? Разве ты в Чкалове? — выкрикивал Родя Полубояров, сразу позабыв о своем намерении проучить медлительного интенданта.
Отведя Виктора в сторону от окошка, Родя засыпал его вопросами:
— Тебя ли я вижу? Подлечился? Здоров? Милый ты мой таранщик! Неборез! Гроза фашистов! Говори — откуда, куда и зачем?
— Откуда — сам знаешь. Ты откуда?
— Из госпиталя…
— И я из госпиталя. Еще после того, как над Днепром… Рана-то оказалась паршивой…
— А я после тебя вскорости тоже попал в переплет. Подлечился и опять был ранен.
— Я знаю. Мне писали из части. Только куда увезли — не знал.
— В Ташкенте был, в Ташкенте. А теперь в Москву. Летел самолетом. Сели тут и застряли. Теперь придется поездом.
— Значит, вместе, Родион!
— Выходит, вместе… Эх, Витька! Дорогой ты мой! А погончики-то криво прицепил. Разве тебе такие нужны!
Они влюбленно разглядывали друг друга. Так могут встречаться только фронтовики, не раз глядевшие вместе в лицо смерти.
— А ты изменился, Родион… Ростом ниже стал, что ли? — весь светясь от радости, говорил Виктор. — Только чуб все тот же. И такой же задира, видать.
— А ты растолстел, как после курорта! Герой. Читал, брат, читал. Здорово про тебя расписали… Где это тебя так раскормили?