Волгины
Шрифт:
— А чего же вы хотели? — хмуро покосился Птахин на Глагольева. — Чтобы армия пахала и сеяла, когда перед ней враг? Сейчас ее задача — поскорее разгромить Гитлера. Добиться, чтобы все эти истребители, колхозники и рабочие, вновь стали заседать не на таких вот слетах, а в правлениях колхозов, на производственных совещаниях, поскорее бы встали у станков и сели на тракторы.
— Я и хотел это сказать, — задумчиво согласился Глагольев.
Машина мягко катила по сухой, укатанной дороге. Запах ржи и цветов скопился в кабине, тяжелые стебли хлестали по крыльям «эмки». Солнце дрожало на ветровом стекле, как кусок расплавленного серебра.
— Какая благодать! — все время повторял Глагольев. — В такие дни я выводил школу на прополку. Сколько шуму и радости было! Рассыплются дети по хлебу, как тюльпаны… Смех, детские голоса, поле пестрит, ходишь среди ребят — и сам становишься как они, честное слово…
— Вы сегодня в ударе, капитан, — усмехнулся Птахин. — Послушаешь вас — и воевать не захочешь.
— Что вы, что вы? — смущенно пробормотал Глагольев и долго молчал, покачиваясь на сиденье, круто сдвинув беловатые, выцветшие брови.
Словно раздраженный рассуждениями Глагольева, майор Птахин наседал на него все крепче:
— Не о тюльпанах надо сейчас вспоминать, капитан, а говорить о том, как бы беспощаднее и вернее бить врага. Вредные эти разговоры, капитан, прямо скажу — вредные…
Как бы в подтверждение этих слов внезапно позади «эмки» послышался нарастающий вихревой шум, злое жужжание мотора. Огромная, быстро несущаяся тень, похожая на тень громадной птицы, легла на дорогу. Опытный сержант-шофер резко, почти инстинктивно, затормозил. Капитана Глагольева и майора Птахина подкинуло на сиденьи, оба они ударились грудью о переднюю спинку. И в ту же секунду где-то вверху прогремела густая очередь пулемета.
Впереди машины, шагов за двадцать, полегла рожь и схватилось облачко пыли. Лицо шофера мгновенно окаменело, руки, державшие баранку руля, напряглись, как пружины.
— Мессершмитт, — сказал он. — Вот гад!
Все это произошло так быстро, что никто даже не успел осознать опасности.
— Вот вам прибавление к вашему рассказу о детях, — с горечью сказал Алексей Глагольеву и кинул шоферу: — Прибавьте газу, Якушкин. Да посмотрите: не возвращается ли он, чтобы сделать новый заход.
Машина помчалась. Шофер, приоткрыв дверку, крутя баранку, бросал взгляды назад, на небо.
— Это охотник, товарищ гвардии подполковник! — теперь уже весело кричал он. — Они тут парами и в одиночку шныряют. Опять начинают хамить. Целыми стаями стали на Курск налетать. Так и знайте: опять какую-то гадость замышляют.
Майор Птахин беспокойно посматривал в заднее окошко.
— Удачно обошлось. Высоко взял, — облегченно проговорил он. — Чуть-чуть бы ниже и…
— Кажется, смылся, — еще раз выглянув, сказал шофер. — Видать, последние патроны выпустил и полетел заряжаться… Змей проклятый…
Капитан Глагольев сидел, прижавшись в углу кабины. Впереди замаячила снесенная наполовину колокольня старинного, казавшегося совсем пустынным, укрытого садами городка…
В рабочем клубе, на одной из окраинных улиц, уже собирались съехавшиеся со всей армии бронебойщики и артиллеристы. Слет еще не начался: ждали командующего армией и начпоарма Колпакова.
Во дворе клуба, накрытого прохладной тенью лип, Алексей встретил замполита полка майора Соснина и полковника Синегуба.
— Товарищ гвардии полковник, орлы наши все слетелись? — спросил Алексей. Он и теперь считал полк Синегуба, в котором провоевал около двух лет, своим и называл его «нашим».
— Съехались, подполковник. Зибралыся козаченьки… Вон наши всем куренем под липой, — сказал Синегуб. — Васин, Богдашкин, Глухов, Дудников, Хижняк…
— И Хижняк приехал? А Гармаш?
— Гармашу нельзя. Труновский людей привез.
— Пойду к ним — повидаюсь до начала слета, — нетерпеливо поглядывая в сторону, куда показал Синегуб, сказал Алексей и направился к стоявшей под липой скамейке, на которой плотно, плечо к плечу, сидели делегаты слета.
Завидев начальника политотдела, все бойцы, а вслед за ними и капитан Труновский поднялись со своих мест. Алексей еще издали замахал им рукой.
— Сидите, сидите.
Труновский продолжал стоять. Назначение Алексея на новый пост он считал делом, не обошедшимся без чьего-либо покровительства, и, услышав об этом назначении, тогда же подумал: «Я сто комплектов обмундирования износил, не такие заслуги имею, а меня в батальон загнали, а он из старших политруков сразу куда махнул».
Алексей вежливо поздоровался с Труновским, подошел к вскочившим Дудникову и Миколе. Бронебойщики выжидающе-весело смотрели на Алексея.
— Как живете, гвардейцы? — приветливо спросил начальник политотдела, пожимая однополчанам руки. — Не скучаете?
— Никак нет, товарищ гвардии подполковник, — ответил Дудников. — Живем — не горюем, хлеба не купуем. Ждем вот, когда гитлеряки полезут, а они притихли, носа не показывают.
— А если покажут, ружье не откажет? — усмехнулся одними глазами начальник политотдела.
— Об этом не беспокойтесь, товарищ гвардии подполковник. По зубам дадим… Заявление в партию подали, вот с Миколой, — сразу посерьезнев, добавил Дудников.
Суровое, уже успевшее загореть лицо Алексея посветлело.
— Пора, пора, Иван Сидорович. И вы, Николай Трофимович, хорошо поступили, — сказал Алексей Хижняку. — Не разбирали еще заявлений? — обратился он к Труновскому.
— Нет еще. На днях разберем, — каким-то безразличным тоном ответил Труновский.