Волгины
Шрифт:
— Я уже думал. В сорок первом. Поругивали мы тогда вашего брата.
— Теперь не будете…
Они подошли к воротам.
— Да, кстати… — Виктор запнулся и покраснел. — Теперь ведь я не один.
— То есть, как это? — не понял Алексей.
— Видишь ли… Я был недавно в Курске. Ну, и там…
Виктор рассказал о встрече с Валей.
— Это накануне такой заварухи. Одобряешь? — спросил боязливо Виктор. — Не хотел откладывать до конца войны.
— Что ж… Поздравляю, — ответил Алексей.
— Ты не осуждай. Для этого нет ограничения ни в сроках, ни в обстановке. Если любишь серьезно, конечно, — добавил Виктор.
«Да, если любишь серьезно», — мысленно согласился Алексей и подумал о Нине.
— Бывай здоров, — сказал Виктор. — Поцелуй за меня Татьяну.
— Поцелую. До свидания, Витяшка!
Виктор сжал Алексею руку и еще раз кивнул брату за воротами.
На фронте продолжалось затишье. Его нарушали только редкая артиллерийская и минометная дуэль, непрерывные поиски разведчиков, да кое-где внезапно вспыхивала среди ночи или на рассвете разведка боем. Это было время, когда в сводках Информбюро скупо говорилось: «…На фронтах существенных изменений не произошло».
Но вблизи фронта по неуловимым признакам можно было судить, что напряженная подготовка обеих сторон к великому сражению не прекращалась. Она усиливалась с каждым часом.
Как в знойном летнем небе, еще ясном и тихом, но уже начинающем мутнеть от предгрозовых испарений, чувствуется наэлектризованная духота и где-то в отдалении уже возникают и постепенно набухают серебристо-темные, готовые разразиться ливнем и громом облака, так и над полями и лесами Курской дуги, над высотами, опушками и балками, заполненными всякого рода оружием, уже нависала грозовая тень.
Но безмолвие у наземных рубежей еще продолжалось, и только небо гудело от сотен моторов разбушевавшейся бомбардировочной и истребительной авиации. Летчики-истребители полка Чубарова вот уже подряд несколько ночей спали не более как по три часа. Волны неприятельских бомбардировщиков непрерывно двигались на Курск, и надо было преграждать им путь. Еще более многочисленные армады советских бомбардировщиков и штурмовиков летали в неприятельскую сторону, обрушивая на железнодорожные узлы и ближние коммуникации, на скопления танков и войск сотни тонн фугасок. Гигантская воздушная битва разгоралась по всему фронту.
Виктор Волгин почти не раздевался. Его звено, а иногда и всю эскадрилью то и дело поднимали в воздух то на перехват «юнкерсов» и «хейнкелей», то для сопровождения и прикрытия своих воздушных эскадр. Никогда еще в небе не скоплялось столько авиации. Воздух стонал от гула моторов; там и сям поминутно выли падающие сбитые самолеты, грохотали и трещали пушечные и пулеметные очереди, поднимались черные столбы от горящих на земле машин.
Второго июня вечером звено Виктора приземлилось после шестого за этот день боевого вылета на аэродроме северо-восточнее городка, где произошла недавно встреча Виктора с Алексеем.
Заходящее солнце уже коснулось края далекой лиловой земной полоски. Во ржи рядом с аэродромом перекликались перепела. Откуда-то издалека наплывали частые приглушенные хлопки зениток, угасающие звуки воздушного боя. А над полем, превращенным в тщательно замаскированную взлетную площадку, текли горьковатые запахи рассыпанных повсюду небесно-голубых васильков и недавно скошенного пырея. Так пахнет только на сенокосах после знойного дня, когда солнце едва успевает подсушить влажную и сочную траву и от несмётанных еще валков сена исходит немного душная сладковатая горечь…
Почерневший от какой-то невидимой гари, словно прокопченный насквозь, в разорванном на боку комбинезоне и с болтающимся ниже спины парашютом, Виктор тяжело выбрался из кабины самолета; спрыгнув на землю, с минуту стоял, пошатываясь. Голова его гудела и кружилась; в ушах все еще далеким эхом отдавались беспорядочные звуки — завывание перенапряженного мотора, выходящего на предельной скорости из пике самолета, частая, как будто идущая из нутра машины пушечная дробь. А в глазах — быстрое мигание трассы, мелькающие обломки разваливающегося на куски «мессершмитта»… Что-то еще было: какой-то бесформенный кусок огня пронесся над самой головой Виктора и с воем ринулся к земле. Чей это был самолет, Виктор так и не успел разглядеть.
И вот все кончилось, и опять эта величавая, хватающая за душу тишина, пряный запах трав и цветов; так и хочется поискать глазами свежий стог сена, чтобы повалиться на него и, затаив дыхание, смотреть на меркнущие на гребне дальнего леска солнечные лучи.
Звено, собранное Виктором в условленном квадрате после боя, приземлилось не в полном составе. Не было Валентина Сухоручко, который куда-то отбился в последнюю минуту и еще не вернулся…
Вначале Виктора не особенно тревожило его отсутствие: он знал повадки Сухоручко, часто увлекающегося преследованием врага.
Виктор уже пришел в себя после головокружительной воздушной карусели, сделал несколько шагов странно ослабевшими, словно чужими ногами, с беспокойством оглядел площадку, скользнул взглядом по небу. Уши его начали улавливать отдельные звуки, глаза — отмечать обычные мелочи.
В оранжевом свете заката крылья голубеобразных «Лавочкиных» отсвечивали киноварью. На большом расстоянии друг от друга, подруливая на одну исходную линию, подкатывали к командирской машине самолеты Роди Полубоярова, теперь уже «ведущего» в своей паре Толи Шатрова и летавшего с ним в паре, недавно прибывшего летчика, младшего лейтенанта Касаткина.
Возле самолетов уже возились хлопотливые механики, заправщики боекомплектами и бензином.
С другой части площадки заканчивала взлет очередная эскадрилья…
Вдруг откуда-то, из недалекой землянки, донеслись переборы гармонии и странно звучавшее здесь пение. Виктор невольно остановился, прислушался.
Сипловатый тенорок с большим чувством под грустные всхлипы гармонии старательно выводил:
О тебе мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтоб услышала ты, Как тоскует мой голос живой.