Чтение онлайн

За статьей следовали тексты королевских указов, которые вкратце можно было бы изложить как отмена свободы печати, роспуск Палаты депутатов, изменение закона о выборах, созыв избирателей на сентябрь. Кроме того, для укрепления министерства Полиньяка туда назначались новые махровые ультрароялисты.

Фелисия скомкала газетные листки и с жадным любопытством стала смотреть на площадь. Народ собирался группками. Слышались крики: «Долой министров!» и чаще всего: «Да здравствует Декларация!» Вдруг раздался звук рожка. С улицы Рояль подходил вооруженный отряд с ружьями через плечо. Толпа подалась навстречу солдатам.

– Домой! – крикнула Фелисия. – И побыстрее!

– И так стараюсь. Тут всюду народ.

Карета въехала на мост Людовика XVI, но по мере того как они продвигались к улице Бабилон, их буквально забрасывали все новыми и новыми сообщениями. Повсюду мальчишки раздавали газеты прохожим и торговцам. Люди читали, собирались по двое-трое, оживленно обсуждали. Странные группы можно было увидеть на парижских улицах: вместе бок о бок стояли зажиточные господа в рединготах и простые рабочие в блузах. Обсуждавшие то и дело повышали голос. Все справедливо и единодушно возмущались попыткой установления абсолютистской власти, не угодной уже никому.

На бульваре Инвалидов, около женского монастыря Сердца Иисусова, собралась толпа. Какой-то человек, взобравшись на тумбу, поддерживавшую ограду, выкрикивал:

– Правительство берет приступом редакции газет «Насьональ» и «Ле тан». [11] Хотят разбить типографские прессы! Нужно идти на помощь тем, кто уже дерется там! Долг всех честных людей оказать поддержку нашим доблестным публицистам! Все на улицу Ришелье!

Ему ответил гул толпы. Человека сняли с тумбы и победно пронесли по улице, в то время как целая колонна отправилась на место схватки с криками: «Долой министров!» Кто-то призывал: «Пошли в Палату! Пусть нас возглавят депутаты либеральной оппозиции!»

На обычно тихой улице Бабилон царило то же оживление, что и везде. Исключение составляли казармы швейцарцев, где невозмутимо несли вахту часовые в красных мундирах. Они, казалось, даже не замечали людей, собиравшихся вокруг. Несколько человек стояли возле дома Фелисии, там были и ее камеристка с кучером, они, оживленно жестикулируя, обсуждали что-то с кровельщиками, прибежавшими от строившегося поблизости дома.

Завидев карету, собравшиеся мигом разлетелись, как стая воробьев, а Ливия и Гаэтано поспешили к дому встречать хозяйку. На лицах у них была написана неподдельная радость.

– Известно вам что-нибудь? – спросила у них Фелисия.

– Ничего, ну, или почти ничего. В городе что-то происходит. Рабочие убегают со своих мест. Собираются воевать.

– А известно, где король?

– В Сен-Клу. Но, говорят, он послал маршала Мармона командовать войсками. Маршал должен прибыть в Тюильри. Но позволит ли мне госпожа графиня выразить, как я рада видеть ее… и госпожу де Лозарг тоже… Мы с Гаэтано так за вас волновались… Хоть получилось что-нибудь?

– Все получилось, Ливия, но, когда наши друзья добрались туда, мой брат уже умирал. Он скончался у них на руках.

Итальянцы запричитали и разразились проклятиями по адресу короля Франции, предрекая ему жуткую участь.

Но Фелисия оборвала их причитания. Это уже было ни к чему. Лучше всего начать действовать. Волнения в Париже интересовали ее гораздо больше, чем похоронные речи. Если богу будет угодно, месть наступит гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить. Она чувствовала, как оживает после долгих часов оцепенения. Между нею и Бурбонами, убившими ее брата, начиналась беспощадная война…

Тимур тоже почуял запах пороха и предложил отправиться на разведку, пока хозяйка будет приводить себя в порядок с дороги и обедать. Он исчез, даже не дождавшись ответа, – Тимур и так был уверен, что она разрешит.

А Гортензия стала расспрашивать Ливию о том, что происходило в их отсутствие. Не показывались ли возле дома разные подозрительные личности? Нет, все было спокойно. Сан-Северо, видимо, все еще находился в Нормандии, да и маркиз де Лозарг больше не появлялся. Наверное, уже узнал о том, что внука похитили, и теперь ищет ее где-то в Оверни.

В общем, новости были вовсе не плохие, и Гортензия даже намекнула, что хотела бы съездить в Сен-Манде повидать малыша.

– Мне так его не хватает! Может, зря я тогда перепугалась и уехала? – сказала она Фелисии.

– По-моему, стоит соблюдать осторожность. Лучше подождать еще немного. Если город восстанет, а я надеюсь, так и случится, трудновато будет проехать к заставе. Поверьте, Гортензия, разумнее потерпеть хоть два-три дня. Посмотрим, как будут развиваться события. Кто знает, может быть, скоро вы сможете вообще забрать сына сюда.

Около шести появился Тимур, весь взмокший, в пыли, умирающий от жажды. Зато новостей у него было полно, и обе женщины засыпали его вопросами. Слухи подтвердились: в правительстве действительно решили разрушить типографские прессы газет, которые ослушались королевских указов. На улице Ришелье собралась толпа защищать «Ле тан» и его редактора, отважного Бода. Войска очистили площадь Пале-Рояль. Впрочем, еще раньше из галерей и знаменитого сада выдворили всех гуляющих, и теперь там обосновались военные.

Идея эта была не из лучших: люди, которых прогнали с мест, где они привыкли гулять, пополнили ряды бунтовщиков. Ибо начинался настоящий бунт… На улице Сент-Оноре и на Биржевой площади уже вовсю шли бои. И еще одна достоверная новость: маршал Мармон устроил в Лувре свой штаб и оттуда руководил войсками, вызванными для защиты министров и в особенности для охраны дома премьер-министра Полиньяка. И тут допустили промах: с тысяча восемьсот четырнадцатого года французы ненавидели маршала Мармона, герцога Рагузского, которому так и не простили эссонского предательства и выдумали даже глагол «рагузить», который означал «предавать». Назначение этого маршала главнокомандующим войсками вызывало всеобщее возмущение. Родилась даже песенка, типичная песенка парижских мостовых, ее распевали повсюду на улицах:

У Тимура был звучный глубокий бас, он гудел, как церковный колокол. И, наверное, с улицы его тоже было слышно, потому что вдруг ему начал вторить другой голос, повыше:

Никто почти не удивился появлению полковника Дюшана. Он снова был в своем наглухо застегнутом, несмотря на жару, черном рединготе.