Чтение онлайн

И в голову Тиффани, как это всегда рано или поздно случалось, прокралась бело-голубая фарфоровая фигурка пастушки, вращающаяся в красном тумане стыда…

Отец Тиффани взял ее однажды на ярмарку в город Визг, незадолго до ее седьмого дня рождения, когда на ферме появились бараны на продажу. Это была десятимильная поездка, самая далекая, в которой она когда-либо была. Это было за Мелом. Все выглядело по-другому. Было много оград и много коров, и здания были покрыты черепицей вместо соломы. Она думала, что это была заграничная поездка.

Бабуля Болит, которая никогда не была там, уговорила отца съездить. Она очень не хотела покидать Мел, сказал он. Она сказала, что у нее от этого голова кругом идет.

Это был великий день. Тиффани заболела от сахарной ваты, получила предсказание судьбы от маленькой пожилой леди, сказавшей, что многие мужчины захотят жениться на ней, и выиграла пастушку, сделанную из фарфора и расписанную белым и синим.

Та была призом в киоске с метательными кольцами, но отец Тиффани сказал, что это все обман, потому что палка, на которую надо было набрасывать кольца, была такая толстая, что шанс набросить не нее кольцо был один на миллион.

Она бросила кольцо, и стала одной на миллион. Хозяин киоска не был очень доволен этим попаданием и предлагал вместо пастушки любой другой хлам из киоска. Он отдал ее только тогда, когда отец Тиффани заговорил с ним резко, и тем не менее девочка прижимала фигурку к себе всю обратную дорогу, пока не засияли звезды.

На следующее утро она гордо показала ее Бабуле Болит. Старуха очень аккуратно взяла ее своими грубыми руками и некоторое время рассматривала.

Сейчас Тиффани была уверена, что сделала жестокую вещь.

Бабуля Болит, вероятно, никогда не слышала о пастушках. Людей, которые заботились об овцах на Мелу, все назвали пастухами, и это относилось ко всем. А это красивое существо было настолько непохоже на Бабулю Болит, насколько только возможно.

У фарфоровой пастушки было старомодное длинное платье, с большими бантами на боках, которые наводили на мысль о седельных сумках в ее панталонах. Все платье было в голубых бантиках, и эффектная соломенная шляпка тоже, и пастуший посох был намного более закрученным, чем любой посох, который Тиффани когда-либо видела.

Синие бантики были даже на мысах ботинок, выглядывавших из-под вычурного платья.

Это не была пастушка, которая когда-либо носила большие старые ботинки, набитые шерстью, и топтала холмы в воющем ветре с дождем и снегом, колючем, как гвозди. Она никогда не пыталась в таком платье вытащить барана, который запутался рогами в терновнике. Это не была пастушка, которая не отставала от стригаля-чемпиона в течение семи часов, овца за овцой, пока воздух не стал мутным от жира и шерсти и синим от сквернословий, и чемпион сдался, потому что он не мог проклинать овец так же, как Бабуля Болит. Никакая обладающая чувством собственного достоинства овчарка никогда бы не «ко мне» и не «пошла» для жеманной девочки с седельными сумками в штанах. Это была прекрасная вещь, но это была пастушка-насмешка, сделанная кем-то, кто никогда не знал, что такое овцы.

Что подумала о ней Бабуля Болит? Тиффани не могла даже предположить.

Бабуля казалась счастливой, потому что это работа бабушек — быть счастливыми, когда внуки дарят им подарки. Она поставила вещицу на полку, потом усадила Тиффани на колени и назвала «своей маленькой джигит» с некоторой нервозностью, которая проявлялась в ней, когда она пыталась быть «бабушкой».

Иногда, в редкие случаи, когда Бабуля спускалась к ферме, Тиффани видела, что она снимала с полки статуэтку и рассматривала ее. Но если Бабуля замечала, что Тиффани наблюдает за ней, она быстро откладывала ее и притворялась, что хотела взять книгу про овец.

«Возможно, — думала Тиффани расстроено, — старушка видела в этом своего рода оскорбление. Возможно, она думала, что это то, на что, по мнению других, должна быть похожа пастушка. Она не должна быть старухой в грязном платье и больших ботинках, со старым мешком на плечах вместо дождевика.

Пастушка должна искриться, как звездная ночь. Тиффани не думала так и не подразумевала этого, но, возможно, она говорила Бабуле, что она была… неправа.

А потом, спустя несколько месяцев, Бабуля умерла, и с годами все пошло не так, как надо. Родился Вентворт, затем сын барона исчез, а затем была та плохая зима, когда госпожа Снапперли умерла в снегу.

Тиффани продолжала беспокоиться о статуэтке. Она не могла говорить об этом. Все остальные были заняты или не заинтересованы. Все были довольно резкими. Они сказали бы, что беспокойство по поводу глупой статуэтки было… глупостью.

Несколько раз Тиффани хотела разбить пастушку, но не сделала этого, потому что люди могли обратить внимание. Она не дала бы повода для разговоров. Она выросла.

Она помнила, что Бабуля странно улыбалась, смотря на статуэтку. Если бы только она что-нибудь сказала. Но Бабуле нравилась тишина.

И теперь оказалось, что она подружилась с толпой синих человечков, которые бродят по холмам, заботятся об овцах, потому что она тоже им нравилась. Тиффани моргнула.

В этом был смысл. В память о Бабуле Болит люди оставляли табак. И в память о Бабуле Болит Нак Мак Фиглы стерегли овец. Все это работало, даже если это не было волшебством. Но это не возвращало Бабулю.

— Псих-Вулли? — спросила она, наблюдая за тяжелой борьбой пиксти и стараясь не заплакать.

— Ммфф?

— Правда ли то, что мне сказал Всяко-Граб?

— Ммфф! — брови Псих-Вулли неистово заходили вверх и вниз.

— Господин Фигл! Вы не могли бы убрать руку с его рта, — сказала Тиффани.

Псих-Вулли был отпущен. Всяко-Граб выглядел взволнованным, но Псих-Вулли был напуган. Он стянул шляпу и стоял, держа ее в руках, как будто это был щит.

— Это все правда, Псих-Вулли? — спросила Тиффани.

— О вайли-вайли…

— Только одно: да или нет, пожалуйста.