Чтение онлайн

Духота в камере была невыносимой, особенно по вечерам. Измученные бессонницей женщины лежали на каменном полу, обливаясь потом. Напрасно было узницам тянуться к высоко поставленному квадратному окну, мечтая о глотке свежего воздуха, — жара и вонь, поднимаясь от пола вверх, преграждали путь в камеру любому дуновению ветерка.

Фарида, согнувшись, сидела неподалеку от железной двери камеры и размышляла: зачтут ей десять дней, проведенных до суда в полицейской тюрьме, или придется отсидеть весь срок. Со дня вынесения приговора прошло всего сорок два дня, а она, кажется, целую вечность провела уже в этом аду, из которого виден лишь крошечный клочок неба. Многие ее подруги по несчастью не слишком тосковали но вольной жизни — им некуда было возвращаться. Фарида же, напротив, только теперь поняла сполна, как дорога человеку свобода. Фарида идет в цепочке узниц во время прогулки, а сама глядит в небо — ищет птицу. Хорошо бы птица увидела Фариду, проникла в ее думы и полетела в деревню, села на большое тутовое дерево в родном саду, рассказала бы маме о том, как обидели злые люди ее единственную дочь, частицу ее души.

Какие птицы счастливые! Как им весело жить! Улетают в далекие страны, выводят птенцов, а к холодам возвращаются назад. Люди, с колыбели привыкнув к птицам, часто и не замечают их. Иные, бывает, сердятся, когда птички клюют зерна, высыпанные для сушки на циновку, или лакомятся с кустов крупными черными ягодами… Сегодня птиц не было видно, поэтому Фарида вернулась в камеру раньше времени и чувствовала себя так, словно ее повели к реке, а напиться не дали.

Время позднее — полночь, но сна ни в одном глазу. Женщины затихли, некоторые даже заснули… Фарида вздрогнула, услышав лязг засова. Так поздно дверь открывается только тогда, когда в камеру вталкивают новых заключенных или кого-нибудь гонят на допрос. Она не подняла головы: все равно с кем делить духоту, от которой кружится голова.

— Заходите, здесь народу поменьше. Чего стоите? Думали, в женской духами пахнет? — Надзиратель распахнул скрипучую дверь, пропуская в камеру двух мужчин» — Не задохнетесь — утром уведу.

Муравейник зашевелился.

— Что вы делаете, аллахом отвергнутые? Это женская камера! — завопили из разных углов. Обитательницы камеры засуетились, натягивая на распаренные тела абаи, закрывая никабами лица и ни на минуту не переставая шуметь.

— В темноте ничего не видно! Перетерпите!

Мужчины остановились у двери, не смея шагнуть дальше.

— Куда ты привел нас? — Тот, что шел первым, повернулся к надзирателю, но было поздно — массивная дверь захлопнулась, замок лязгнул снова.

— Наглость какая — явиться ночью к женщинам! — Это уже относилось к пришельцам.

— Ночное вхождение, — шепнул на ухо один другому. Его шутка не имела успеха.

Галдеж усиливался, мужчины не смели шевельнуться, они точно приросли к порогу. Им самим и прийти на ум не могло такое — явиться ночевать в женскую камеру. Возмущение постоянных обитательниц помещения казалось им справедливым. Они принялись стучать в дверь.

Открылся глазок.

— Прекратите! Я сказал — до утра. Сами просились туда, где посвободнее! Всюду переполнено. В мужских отделениях даже стоять негде.

Стараясь перекричать друг друга, женщины осыпали «собакой рожденного» надзирателя самыми изощренными проклятиями, желая ада тому, кто создал ад на земле — этот богом проклятый хабс, тюрьму. Они долго не могли успокоиться, а мужчины так и стояли на месте, словно путь им преграждала глубокая пропасть. Они уже раскаивались, что потребовали перевода в другую камеру после того, как от них вынесли троих: несчастные узники потеряли сознание от духоты.

— Дорогие женщины, — заговорил один из пришельцев. — Извините нас. Мы не по своей воле…

Фарида застыла. Неужели это Шаукат? Конечно, он, — . из тысячи голосов Фарида узнает его голос. «О боже, позволь мне провалиться сквозь землю, чтобы он не увидел меня здесь, среди этих несчастных, брошенных в каменный мешок за проституцию, наркоманию, пьянство, воровство…»

— Душегубки у нас в стране теперь повсюду. У Гитлера научились наши правители морить людей, — добавил другой глуховатым голосом.

Фарида различала даже ботинки Шауката, стоявшего рядом, протяни руку — коснешься. Как быть? Перебраться на другое место, затеряться среди женщин, закрыв лицо никабом, или открыться? Он может узнать ее утром, когда в камере станет светло. Что он скажет? Фарида не знала, как поступить, и в то же время уходить от Шауката ей не хотелось. Она просидит до утра вот так, положив голову на коленки. Не шелохнется, не выдаст себя, но пусть он будет рядом, близко.

Шаукат старался успокоить женщин:

— В городе волнения. Тюрьма переполнена: хватают — и за решетку. Утром уйдем, потерпите. Мы не хотим стеснять вас и были бы рады постоять в коридоре, но ведь не разрешают. Вы не обращайте на нас внимания, все равно ничего не видно… Правда, Фуад? Ты что-нибудь видишь?

— Принял бы камеру за могилу, когда б не аромат духов.

— В мужской небось цветами пахнет, — огрызнулся сипло кто-то из женщин.

Этот Фуад, видно, не был бы Фуадом, если бы упустил возможность поболтать:

— О, там как в овчарне.

— А ты сюда транзитом?

— Куда не заведет тоска по тебе!

В камере засмеялись.

Нескольких шутливых фраз было достаточно, чтобы скандал был исчерпан и воцарилось доброжелательство.

Кто-то из женщин предложил освободить уголок для мужчин.

— Шаукат, — еле слышно, словно из-под камня, выговорила Фарида и тут же испугалась — зажала руками рот, прикусила губу.

— Ого, тебя здесь знают, — обрадовался Фуад.

— Кто это? — Шаукат ждал.

— Что значит быть поэтом! Куда мне до такой, популярности… И это при том, что портретов-то твоих напечатано маловато. Пока один, и тот в следственном отделе…

— Кто меня звал? — Шаукат вглядывался во мрак.

— Я, Фарида. — Девушка назвала себя и горько заплакала.

— Палестинка? — не поверил своим ушам Шаукат.

В камере воцарилась тишина. Фарида глухо рыдала, не в силах совладать с собой, и чем больше ее успокаивал Шаукат, тем сильней ей хотелось плакать. Сколько было минут отчаяния, сколько обид, оскорблений — она все снесла, стерпела и вот теперь потеряла власть над собой… Никто вокруг ее не упрекал, не корил, даже не останавливал. Понемногу она стала успокаиваться. Шаукат спросил: