Чтение онлайн

— Марфа, — произнёс я, когда тётка замолчала и утёрла слёзы, — не переживай, детей вылечим. А вы можете здесь жить столько, сколько потребуется. Едой и дровами мы вас обеспечим. Если наскучит без дела сидеть, то и работой тоже.

— Спасибо! Спасибо вам! — Марфа снова полезла хвататься за мой рукав, но я увернулся и вышел на крыльцо, пока благодарность не перешла в рыдания с заламыванием рук.

За сотню вёрст от Яриловки, в каменном здании боярской управы Дубровской волости сидел дьяк. Звали его Ефрем Козлович. Он расположился за дубовым столом и грыз ноготь большого пальца, не потому что тот был деликатесом, а потому что нервничал.

Привычка эта была мерзкая, Ефрем и сам это понимал, но ничего поделать не мог. Ногти он грыз с детства, когда мамка лупцевала его за ворованные пряники. Потом грыз в церковно-приходской школе, когда дьячок заставлял переписывать псалтырь по третьему разу.

А теперь грыз в собственном кабинете, обставленном по-чиновничьи скудно. Стол да два стула, полка со свитками и сальная свеча, от которой по стенам метались уродливые тени.

Перед Ефремом на столе лежал рапорт. Четыре строчки на берестяном обрезке, написанные корявым почерком десятника Глеба, с которым дьяк делил микулин жирок уже не первый год.

«Староста деревни Микуловка Микула Степанович убиен. Обернулся зверем и был убит жителями деревни. Новым старостой избран мастер-плотник по прозвищу Ярый. Деревня переименована в Яриловку.»

Ефрем перечитал рапорт в третий раз, хотя все четыре строки давно уже выжглись в памяти. Микула убит. Микула, который исправно таскал ему золотые каждую неделю, за что Ефрем со своей стороны закрывал глаза на двойную податную книгу и расхождения в отчётах.

Денежный ручеёк, который тёк в карман дьяка ровно и бесперебойно, и на который Ефрем уже купил дом в городе и завёл молодую любовницу. И вот этот ручеёк пересох.

Ефрем выплюнул обкусанный ноготь на пол и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Дьяк был мужиком сухощавым, с вытянутым крысиным лицом и маленькими бегающими глазками, которые создавали впечатление что их владелец постоянно высматривает где бы чего стянуть. Впечатление было недалеко от истины.

«Зверем обернулся», — мысленно повторил Ефрем и скривился. Он, разумеется, знал про алтарь Чернобога в подвале Микулы, за это получал дополнительные три золотых в неделю. А чего тут такого? Деньги не пахнут, ведь так? За молчание мало где платят двенадцать золотых в месяц. А деньжата лишними не бывают.

Самое паршивое заключалось не в потере дохода. Доход, конечно, жалко, но дьяк пережил бы. Куда хуже было другое. Скорее всего все бумаги Микулы уже изъяли и передали сыскарям. Если сыскари потянут за ниточку имеющуюся в бумагах, то эта ниточка превратится в петлю на шее дьяка.

А дальше допрос, дыба, и предсказуемый финал в виде виселицы или четвертования. На такое даже любовница Машка смотреть не станет. Зачем ей провожать старого козла? Она найдёт себе нового, фигура есть, отсутствие моральных норм тоже. Чай не сгинет без Козловича.

Ефрем встал из-за стола и подошёл к окну. За мутным бычьим пузырём, заменявшим стекло, виднелся двор управы: конюшня, караульная будка, телега с сеном, мимо которой вышагивал часовой, закутанный в овчину до самых бровей. Обычный зимний день с обычными делами, вот только размеренная жизнь дьяка Козлова закончилась ровно в тот момент, когда сгинул Микула.

Ефрем вернулся за стол и достал из ящика чистый лист бересты. Потом сел и уставился на него, покусывая кончик пера. Потом вздохнул и стал писать:

«Я Ефрем Козлович, каюсь пред боярином Воротынским в том что недоглядел за вверенной мне вотчиной. Если бы я раньше нашел волхва Чернобога, то такого ужаса в Микуловке не произошло бы. Я не в силах выносить…»

— Как это слово то…? — Буркнул дьяк и почесал за ухом. — А! Точно. Совесть!

«Не в силах выносить мук совести, отчего решил пойти и утопиться. Ваш верный слуга дьяк Ефрем Козлович.»

Он поставил точку, свернул бересту, поставил на ней сургучную печать, а после положил на стол и пошел к книжному шкафу. Вытащил самую увесистую книжку, за которой обнаружилась ниша с двумя тысячами золотых.

— Это мне на Машку, на Глашку и на Дашку. — Пробубнил дьяк собирая пожитки в сумку, а после вернул книгу на место и бодрой походкой направился к реке, но не для того чтобы утопиться, а для того чтобы тихонько ускользнуть со всем нажитым непосильным трудом.

За следующие четыре дня я успел получить первую выплату от Ермолая, который был не просто рад, а счастлив! Привёз он мне немного, немало, а две сотни золотых и это всего то за три недели работы лесопилки. Будь я обычным тружеником, уже бы плюнул на всё и лежал на печи, ведь этих денег хватит и мне и детям до конца жизни. Но детей у меня пока нет, а вот амбиций хоть отбавляй.

Кстати, о детях. Лечение Залесских заняло четыре дня. Пелагея работала с каждым ребёнком по три часа в день, прочищая закупоренные каналы живы. Причём она трудилась так, что к вечеру еле держалась на ногах и засыпала прямо в лечебнице Савелия. Злата в первый день даже запаниковала от того что её бабка пропала.

Савелий же отпаивал детей жаропонижающим отваром, менял компрессы, следил за дыханием и пульсом. Дп и вообще он вёл себя так, будто совместная работа с ведьмой была для него делом обыденным. А ведь он ещё неделю назад разговаривал с Пелагеей через губу, бухтя что ведовство это проклятые суеверия, которые не имеют под собой доказательной базы и лечиться заговорами и молитвами будет только клинический идиот.

На четвёртный день первый мальчишка, бледный трёхлетка, открыл глаза, попросил есть. Мать попыталась накормить его с ложечки, а малец залепил ей кашей в лицо. Однако мать не обиделать, а наоборот от радости разревелась и полезла обнимать Пелагею. Ведьма шипела, пыталась отбиться, а после смирилась, но бухтеть продолжила:

— Отстань оглашенная. У меня три ребёнка непрочищенных осталось, а ты тут лезешь со своими объятиями, медведица чёртова. Рёбра сломаешь. Ну всё, всё. Сопли утри и иди в сени, жди там. Сава осмотрит мальца и отдаст тебе живого и здорового.