Чтение онлайн

В такую рань на автобане машин было совсем мало. Соффичи мог спокойно подумать. Он был уверен, что Гонзага все еще не догадывается о том, что происходит. Кардинал наверняка по-прежнему считает Соффичи преданным секретарем, о которого можно вытирать ноги, как о половую тряпку. Его преосвященство до сих пор видит в нем человека, рассматривающего должность монсеньора как вершину клерикальной карьеры и трижды в день на коленях благодарящего Бога за эту милость. Хотя, возможно, кардинал думает, что его секретарь погиб после похищения неделю назад.

Соффичи представил кардинала, который наверняка уже приступил к работе. Он знал, что Гонзага готов идти по трупам. Чем больше была обида, тем сильнее Соффичи ее чувствовал. Кардинал недооценивал его. Он никогда в жизни не догадался бы, что именно Соффичи организовал дело вместе с Обожженным.

Правда, это была не его идея. Обожженный сам пришел к нему и предложил убедить Гонзагу поучаствовать в сделке. Соффичи сначала не хотел верить в то, что говорил Обожженный. По именно он, помощник кардинала, решил взять пробу с Туринской плащаницы, намереваясь продать святыню. Сбыть за очень большие деньги.

На самом деле деньги для него значили мало. Намного важнее для Соффичи была возможность посчитаться с Гонзагой. Слишком часто и слишком глубоко Гонзага обижал секретаря, обращаясь с ним как с собакой и часто выставляя его на посмешище. Теперь он хотел ответить Гонзаге тем же.

По просьбе Обожженного Соффичи организовал с помощью поддельного факса встречу на Пьяцца дель Пополо. Соффичи покачал головой: «Кто бы мог подумать, что Гонзага попадет в аварию?»

По своим темным каналам Обожженный узнал, что Гонзагу шантажирует Аницет и государственный секретарь везет в замок Лаенфельс копию, а не оригинал плащаницы. Научные исследования это подтвердили. И Обожженный предложил новую, еще большую сделку: с бандой профессиональных преступников он организовал похищение. «Конечно, я знал об этом, — самодовольно думал Соффичи. — Иначе меня самого мог разбить удар».

К сожалению, похищение не увенчалось успехом. Гонзага даже под пытками, которые угрожали его жизни, утверждал, что отвез в замок Лаенфельс оригинал плащаницы.

Несомненно, кусочек, вырезанный Обожженным из оригинала плащаницы, становился после этого еще дороже. С его помощью можно было доказать, что плащаница в замке Лаенфельс была все же оригиналом, а не подделкой.

«Я знаком с Аницетом и его подозрительным братством. Я был вместе с Гонзагой, когда тот отвозил плащаницу Иисуса из Назарета. И поэтому я предложу Аницету драгоценный кусочек материи», — думал Соффичи.

Но Обожженный вел двойную игру: он предложил свой трофей антиквару Мальбергу, который каким-то образом оказался втянут в это дело. Когда Соффичи следил за Обожженным, он видел, как тот в соборе Святого Петра предлагал немцу купить кусочек плащаницы. Соффичи этого не мог простить.

Обожженного не любили в преступном мире. Он был одиночкой, а таких людей не очень-то ценят, поскольку они непредсказуемы и опасны. Люди, которые помогали Обожженному в похищении кардинала, его же и убили. «Я не хотел этого. Я просто сделал заказ — отобрать у него целлофановый пакетик с материей. Об убийстве не было и речи. Пусть Господь помилует его душу».

Так думал монсеньор Джанкарло Соффичи, сидя за рулем темно-синего «мерседеса». Он не любовался сказочным рейн ским ландшафтом между Эльтвилле и Ассманнсхаузеном, который был особенно красив осенью, когда переливался красными и золотыми оттенками виноградников. Холмы и горы по правую сторону прибрежной дороги подернулись дымкой, подсвеченной лучами утреннего солнца. Через наполовину открытое боковое окно в салон проникал легкий гнилостный запах реки. За последние дни, после дождей, Рейн окрасился в коричневый цвет.

В Лорхе Соффичи свернул направо и поехал по узкой грунтовой дороге, которую хорошо помнил. Добравшись до ворот, преграждавших путь в замок Лаенфельс всем незваным гостям, Соффичи немного постоял, не выключая мотора. Он специально не предупреждал о своем визите.

Любопытный охранник высунулся из крошечного окна караульной будки и мрачно посмотрел на Соффичи.

— Апокалипсис 20:7! — прокричал Соффичи. — Доложите обо мне Аницету. Меня зовут Соффичи, мы знаем друг друга.

Подействовал скорее пароль, а пе последние слова секретаря. Ухмыляющаяся физиономия охранника исчезла из окошка, и вскоре решетка автоматически поднялась.

Соффичи нажал на газ. Мощеная дорога круто шла вверх, к замку. Мотор служебного лимузина бешено завывал на первой скорости. Достигнув вершины, Соффичи заглушил двигатель и вышел.

Во внутреннем дворе замка царила тишина. От сырых стен шестиэтажных зданий, расположенных на берегу Рейна, исходил запах плесени. Все окна на первом этаже, кроме одного справа, были закрыты. В нем промелькнуло бледное лицо Аницета. Длинные волосы были зачесаны назад, как у актера Бернхарда Минетти незадолго до смерти. Аницет окинул Соффичи оценивающим взглядом. Ему не нужно было ничего произносить — отталкивающее выражение на его лице говорило само за себя.

— Не припоминаю, чтобы я вас приглашал, — заявил Аницет. — Откуда вы вообще здесь взялись? Кто вас послал?

В отличие от своего первого визита, секретарь вел себя отнюдь не застенчиво. Напротив, Соффичи уверенно улыбался. Однако проявление чувств было чуждо Fideles Fidei Flagrantes.

— Вначале я сердечно поздороваюсь с вами, — ответил помощник кардинала Гонзаги. — Кстати, я не хотел бы начинать наш разговор у порога. Может статься, что у стен вырастут уши, и информация, достаточно неприятная для вас, попадет в Ватикан. Будет лучше, если мы побеседуем без случайных свидетелей.

Аницет с шумом захлопнул окно. Через мгновение он уже стоял в проеме стрельчатой двери. На нем был серый сюртук, застегнутый до самого подбородка, как у учителя в девятнадцатом веке. Впрочем, весь его вид не соответствовал времени. Но Соффичи привык к этому в Ватикане.

— Мне действительно интересно, что просил передать Гонзага, — сказал Аницет, выходя навстречу секретарю, но не подавая ему руки.

— Гонзага? — Соффичи усмехнулся. — Я здесь не по приказу государственного секретаря. Я приехал сюда по собственной воле и личной инициативе. Дело касается Туринской плащаницы.