Восприемник
Шрифт:
Кстати, насчет командировок в Чечню Кэнон сам предложил Шаховцеву определенный бартер: капитан летает туда за себя и за него, а он, Иван-младший, берет на себя львиную долю писанины и, разумеется, работу на войсковых мероприятиях на Большой Земле. В том числе и взаимодействие с гражданскими журналистами, которых Чапенко не переносил на дух.
На том и порешили. Тем более, что и здесь работы хватало с избытком. И не только в виде пиара родимых войск и других и других «эмвэдэшных» контор. Офицеров пресс-службы, как и остальной служивый люд, припрягали на различные дежурства и усиления.
12
Кот вновь неслышно возник посреди кухни и требовательно мяукнул. Решив, что тот опять просит еды, Шаховцев поднялся и шагнул было к холодильнику, но кот развернулся в сторону двери и опять издал протяжное «Мя-яу!», словно приглашая следовать за собой.
Дойдя до приоткрытой двери туалета, Маркиз встал на пороге:
– Мрря-я-яу!
– Ну и что тебе еще надо?
– Мр-р-р!
Недовольно махнув пышным хвостом, зверь ступил внутрь, к пластмассовому лотку.
«Ясно! Покушал, сходил куда надо, теперь извольте его светлости наполнитель сменить!»
Иван вздохнул, вытряхнул содержимое в унитаз, а затем из стоявшего рядом пакета от души насыпал свежего силикагеля.
– Сделано, ваше величество! – шутливо обратился он к коту.
Тот подошел, тщательно обнюхал свой обновленный туалет и, кажется, остался доволен: мурлыкнув, благодарно потерся о ноги гостя и даже позволил погладить себя. Но когда Шах попытался взять зверя на руки, Маркиз изящно вывернулся и с показной независимостью слинял в коридор.
«Надо же, фон-барон какой! Как обслуживать его светлость, так это будь добр, а потискать – фигушки! Верно говорят, что преданны только собаки, а кошки лишь позволяют себя любить. Вот только почему тогда церковь собак не жалует, а всем этим усатым-полосатым можно в храме шляться? Да, в Писании вроде сказано: «…не давайте святыни псам…» А вот про котозавров ничего ни в Ветхом, ни в Новом Завете не значится… Может, поэтому? Типа, что не запрещено, то разрешено?»
Кстати, вопрос на эту тему он до сих пор не додумался задать ни одному священнику. А зря. Пусть бы объяснили внятно. Или у Катьки бы поинтересовался в свое время. А то про Причастие спросил, а про зверье так и не сподобился…
С Катей, Пашкиной свояченицей, он частенько заводил разговоры о церкви и тамошних обрядах. Особенно после того, как причастился тогда, в девяносто восьмом…
Иван долго не мог понять, что произошло тогда с ним, когда он отведал из золотистой длинной ложечки с крестиком на конце пару грамм вина и размоченный в нем кусочек хлеба. Откуда в груди возникло, разливаясь по всему телу, неведомое тепло, от которого хотелось одновременно радоваться и плакать. Но не горькими, а чистыми благодарными слезами.
Он помнил, как после той литургии они все вместе пошли в трапезную при храме, обедать. Как его, Шаховцева, усаживали на почетное место, и местные женщины, прислуживающие при церкви, накладывали ему разнообразную еду, причем лучшие куски. Несколько здешних мужиков, отнюдь не чудных, а вполне нормальных на вид, от души подливали ему терпкого ароматного «Кагора». А батюшка лично поднял тост за «воина Иоанна», сказав, что лишь тот верен Христу, кто не прячется от армии, а по-мужски, «смирив страх и гордыню, несет нелегкий солдатский крест».
Все это было произнесено хоть и с некоторым пафосом, но одновременно просто и искренне. Иван сидел, донельзя смущенный таким вниманием к себе. А в душе продолжал разгораться, разливаться тот самый теплый свет…
Когда они вернулись домой, Шаховцев ушел на балкон и долго стоял, пытаясь понять, что произошло с ним в церкви. Почему его охватило такое чувство необъяснимого счастья. Счастья, от которого не было желания пуститься в пляс или сотворить еще что подобное, как бывало после сдачи сложного экзамена в Лите или когда удавалось добиться какой-нибудь неприступной красавицы… Нет, ему было просто хорошо стоять на балконе под свежим апрельским ветерком и тихо радоваться непонятно чему.
Его не тревожили. Все семейство Кропочевых, словно сговорившись, дало гостю вдоволь побыть наедине с самим собой, осмыслить и понять случившееся утром в храме…
Об этом он размышлял не один день, прислушиваясь к тому, что творилось на душе. А там все затихало. Но не в одночасье, а постепенно, день за днем. Так гаснет огонь, когда догорают поленья, а новых не подкладывают.
Поначалу Шаховцеву хотелось вновь обрести это ощущение благодатного покоя. Но для того было необходимо выбраться за пределы части, а потом почти два часа кряду читать малопонятные слова из молитвослова. Опять рассказывать священнику про грехи, отстоять утреннюю службу в переполненном душном храме. А стоит ли оно таких жертв?
Но все же Ивану было интересно: где же был источник той таинственной благодати? Неужели все дело в капле вина и крошке хлеба? Эта мысль долго не давала ему покоя, и, дождавшись, когда после майских праздников крестный вновь забрал его к себе на выходные, он решился и спросил об этом у Кати:
– Слушай, а каким вином у вас в церкви поят… ну то есть причащают?
– Каким? «Кагором», – без тени удивления отозвалась та.
– А каким конкретно «Кагором»? Их же много, – допытывался Шах.
– Ну если конкретно, то молдавским. Нам его папин армейский друг привозит. А что, хочешь попробовать?
– А что, есть чего?
– Ну да. Мы в основном все в храм отдаем, а себе чуть-чуть оставляем, чтобы по рюмочке, на Пасху или на Успение…
Катя вышла из кухни и вернулась с большой початой бутылью. Достала из буфета маленькую рюмочку, наполнила.
Вино и впрямь оказалось восхитительным.
– Слушай, а хлеб откуда берут? – продолжил он осторожно расспрашивать Пашкину свояченицу.