Чтение онлайн

— Втроем! — Старков рубанул воздух взмахом кулака. — Авось победим!

— Целая троица! Ну, что ж… Ваш ход.

Первую пешку передвинул Кржижановский, вторую — Старков. При полной тишине. А когда третий ход сделал Лепешинский, Глеб крикнул с кипучей досадой:

— Не так бы надо, Пантелеймоша! Лучше бы…

— Уговорились: ходов назад не брать, — напомнил Владимир Ильич. — Вы уж до начала обсуждайте.

А спокойно обсуждать они не могли, перебивали друг друга:

— Нет, не так… Он побьет… Надо пешкой.

— Коня двинем!

— Он коню ноги подрубит!

Шаповалов с веселой улыбочкой наблюдал за всеми: «И троим не устоять!»

Но вскоре положение на доске изменилось: Ульянов потерял фигуру, и, казалось, ему грозил проигрыш.

После каждого удачного хода «троица» весело шумела.

Глеб даже прищелкивал пальцами.

Владимир Ильич, не произнося ни звука, склонился над тем углом шахматной доски, откуда грозила опасность, и Шаповалову подумалось: если в эту решающую минуту раздастся крик: «Пожар! Горим!» — шахматист все равно не оторвет глаз от доски.

Трое замерли в ожидании ответного хода. А Ульянов все еще сидел неподвижно, и на его огромном лбу заблестели бисеринки пота.

Вдруг он оживился, приподнял голову и порывисто подвинул пешку. Ее срубили приободрившиеся противники.

— Оч-чень хорошо! — воскликнул Владимир Ильич и горячо потер руки. — Теперь я — раз, два…

— О-о! — Кржижановский схватился за щеку. — Всё!

Шаповалов первым и громче всех ударил в ладоши.

Встали задолго до рассвета.

Одна Ольга оставалась в удобной кровати, уступленной Кржижановскими.

Дианка, с которой Виктор Константинович нигде не расставался, носилась из комнаты в комнату, — в трепещущие влажные собачьи ноздри бил будоражащий запах ружей и патронташей.

— Надежда, поедем! — позвала подругу Зина. — Страсть люблю охоту! Ты, наверно, там, в своем Шушенском, тоже увлекаешься?

— Нет, я останусь дома. Мы с Тонечкой еще многого не переговорили. И Ольге будет веселей.

— А я не могу усидеть. Загонщицей и то согласна.

Глеб принес от Брагина ружье для Владимира Ильича, но тот отказался:

— Из чужих не стреляю.

— А я — из любого! — Зина взяла ружье навскидку и расхохоталась. — Все равно — в белый свет! Нам с Васенькой — только по сидячим!

Лепешинский, не жалея о том, что для него тоже не оказалось ружья, сунул за пазуху свою неизменную тетрадь для рисования.

На двух лошадях, запряженных в сани-розвальни, поехали за протоку, где Кржижановскому и Старкову уже доводилось охотиться в начале зимы.

Вернулись к вечеру, привезли полтора десятка зайцев. Свежевали в кухне.

В печи уже пылали дрова. Женщины у шестка сдабривали тушки шпигом и укладывали в чугунные жаровни.

В ожидании ужина Лепешинский показывал новые карикатуры. На одном листе хохочущий заяц, встав столбиком, машет лапкой Зинаиде Павловне, на другом — Курнатовский, длинный, как Дон-Кихот, стреляет в охотничьей запальчивости: три заряда дроби летят вдогонку зайцу, который вот-вот скроется за пригорком.

— Почему же — три?! — звонко рассмеялась Антонина. — Из двух стволов!

— А вы послушайте его охотничьи побасенки, — ответил художник. — У него расчудесная двустволка: всегда стреляет по три раза!

Промелькнула неделя. Настал последний день праздничной встречи с друзьями.

На пороге был Новый год. И всем, сосланным в 1897-м, оставалось провести в Сибири тринадцать месяцев. Не мало! Но это — последние месяцы, и думы все чаще и чаще уносили Владимира Ильича в будущее. Прибавлялись заботы о больших свершениях, которые предстояли им всем, всей партии.

Партия существует и действует, невзирая на новые аресты и разрозненность. Она соберет и умножит свои силы. Дел впереди — непочатый край.

И Владимир Ильич успел поговорить по душам со всеми. Его интересовало, где товарищи думают обосноваться на жительство после окончания ссылки. Глеб решил поступить на железную дорогу, в Нижнеудинск или в Тайгу. Курнатовский порывается уехать в Тифлис, Шаповалов — в Батум.

«Оч-чень хорошо! — отметил про себя Владимир Ильич. — На железной дороге и в портах нам прежде всего потребуются энергичные и надежные товарищи: для приемки транспортов с литературой из-за границы и для рассылки по стране».

Спросил Старкова, куда он хотел бы переехать.

— В Омск, — ответил Базиль. — Тоне обещают место фельдшерицы. Или — на Волгу.

— Волга — неплохо. Но, дорогой дружище, не устремишь ли ты свой взор куда-нибудь на юг, а? Скажем, в Севастополь. Порт, море! Там большие железнодорожные и судоремонтные мастерские, — всегда найдешь работу. И для Антонины, мне кажется, мягкий и влажный климат будет полезен. Подумай. Ладно?

— Подумаю. Посоветуюсь с Тоней. А ты с Надей — куда?

— Временно выбираем Псков. Прельщает близость Питера.

Лепешинские тоже мечтали о Пскове, и это устраивало тех и других, — будет с кем посоветоваться в нужную минуту.

Владимир Ильич уже знал: у Проминского не хватит денег, чтобы с большой семьей доехать до родной Польши, и Ян согласен осесть где-нибудь на Сибирской магистрали; Красиков надеется нелегально пробраться в Питер, Энгберг — в свою Финляндию. Ему бы — в Выборг.

Припомнил: в Екатеринославе — Бабушкин. Там же — Лалаянц. Кого-то нужно в Иваново-Вознесенск…

Выяснилось, туда намерен поехать Панин.