Чтение онлайн

– Я не хочу повторять, Саша, но мы все очень и очень рискуем. Особенно я это поняла после истории с возвращением на Таорэру и…твоей истории. Не знаю, о чем ты говорил со мной из 38-го года, мне достаточно и собственных сведений. Я много беседовала с Дайяной, пока Андрей ее… не обезвредил. Мои… соотечественники тоже в значительной мере слуги Держателей. Куда в большей, чем вы. Правильно сказал Антон, как бы он ни был мне антипатичен. Ты и Андрей – сами кандидаты в Игроки, мы же – только пешки. В лучшем случае – лакеи, которые готовят стол для игры, зажигают и тушат свечи…

Шульгин не стал ее переубеждать: мол, да что ты, вы тоже великая раса и т.п.

Незачем, каждый сам о себе понимает.

– Не могу даже вообразить, – продолжала она, – куда могут завести попытки прорваться сразу и в будущее, и в другую реальность. Ты и Андрея можешь не найти, и сам исчезнешь…

– Горевать будешь? – с едва заметной подначкой спросил Сашка.

– Буду. Конечно, буду. Берестин хороший человек, мне с ним, наверное, так век доживать и придется…

– Век? Какой? Двадцатый? Или век от данного момента? – не удержался, чтобы не съязвить, Шульгин..

– Это так у вас, русских, говорится. А вообще век – не слишком и большой срок. Не будете влезать в любую заварушку по делу и без дела, можете и по два века прожить…

Сказано было не без намека, и, хоть приятно было Сашке вообразить, что может он молодым и здоровым прожить пару сотен лет, он не считал это подходящей причиной, чтобы отказаться от поисков Андрея, Ирины и Анны.

– Обсудим, это тоже обсудим… – Он загасил в пепельнице у изголовья сигарету и привлек к себе Сильвию.

За следующую неделю Шульгин провел бесконечное число встреч, собеседований, инструктажей и тому подобных мероприятий, раздал не меньше миллиона фунтов стерлингов наличными и чеками, посетил десяток городов и втрое большее количество загородных поместий нужных людей. К очередному уикенду вся эта суета ему надоела до последней крайности. Челюсти сводило от непривычной английской артикуляции, лицевые мышцы ныли от дружеских и просто стандартно вежливых улыбок. Желудок неприятно реагировал на выпитые в ходе деловых контактов литры кофе, чая, виски и пива.

В общем, Шульгин устал морально и физически, с тоской вспоминая, от какой приятной и спокойной жизни на «Призраке» он отказался ради вполне субъективно понимаемого «чувства долга» перед реальностью этого мира.

Страшно представить, что Сильвия или Антон занимались чем-то подобным много десятилетий подряд. Причем не по своей воле, как он, и без права на добровольную отставку.

«Да провались оно все пропадом», – не раз и не два думал он. И утешал себя единственно тем, что вот-вот этот этап тайной войны закончится и можно будет развлечься совсем иным образом.

Правда, после завершения трудового дня, хоть в два, хоть в три часа ночи, независимо оттого, где они были и что делали, вместе или порознь, Шульгин с Сильвией встречались у нее. Иногда ужинали вместе, иногда нет, а сразу, приняв душ или ванну, спешили в спальню, на ту самую, печально памятную Сашке с 84-го года, необъятную кровать. Над ней не хватало только парчового балдахина, чтобы ощутить себя в объятиях какой-нибудь миледи Винтер или мадам де Монтеспан.

Туманными и пасмурными утрами, мучаясь адреналиновой тоской, Шульгин нередко испытывал нечто вроде раскаяния, вспоминая об Анне, но это чувство отнюдь не мешало ему с нетерпением ждать следующей ночи.

Уж очень неутомимо-изобретательна была аггрианка, уж так исступленно-изысканны были ее ласки. Совершенно как в старом анекдоте:» Сара думает, что это последний раз, и выделывает такое…»

Куда там Ларисе, которая в свое время казалась ему верхом женского совершенства…

… Никто этого не знал до конца, и Шульгин не знал тоже, что возвратившаяся к нему собственная матрица личности, прожившая два месяца между 84-м и 21-м годом, на самом деле представляла собой модель абсолютно самостоятельной, сформированной в совершенно другом времени и других обстоятельствах личностью.

Слава богу, что в тринадцати триллионах мозговых клеток хватало места, чтобы разместить и эту личность, и сколько-то еще, если бы они появились.

Но зато теперь вдобавок Шульгин мог включать оба эти совершенно одинаковые, но в то же время и различные мозга одновременно. Как уже было сказано – двухмоторный самолет куда надежнее одномоторного.

Где-то в памяти у него сохранялось воспоминание о том, как он выходил в область Мирового разума и Всемирной Сети. И там он видел некий ключевой узел. В который, если бы стать пакетом импульсов, можно проникнуть. Ощутив себя мыслеформой, способной охватить весь объем информации, определяющий существующую или вновь создаваемую реальность.

Одновременно это очень легко и невероятно трудно. Просто – как посмотреть. Одному человеку невозможно руководить даже колхозом, а другой спокойно возглавляет и даже учреждает империи.

При том, что амбиции у них одинаковые.

… Проснувшись очередным туманным утром с горьким табачным вкусом на губах и ощущением бездарно проведенного вечера и ночи, он совершенно отчетливо ощутил, еще не открыв глаз, что делать ему здесь совершенно нечего и надо немедленно лететь обратно в Стамбул.

Даже не задавшись вопросом, зачем и почему вдруг так, он снял телефонную трубку и заказал билет.

… Шульгину удивительно повезло, что именно в это время в Стамбуле пребывал и профессор Удолин, эзотерик, чернокнижник, некромант и прочая.

Устав от реалий советской жизни в Москве (оставлять которую насовсем он отнюдь не собирался, утверждая, что истинно русский человек должен жить именно в Первопрестольной), профессор решил рассеяться, совершить паломничество к Святой Софии, вековой мечте каждого русского националиста, и заодно на всю катушку использовать внезапно открывшиеся возможности для расширения своего кругозора.

После фактической оккупации Югороссией столицы Блистательной Порты, к которой Ататюрк испытывал необъяснимую неприязнь (а возможно, и объяснимую, как Петр I терпеть не мог Москву), султанские библиотеки и архивы стали более чем доступны исследователям. То есть из них можно было практически бесконтрольно выносить, равно как и не возвращать, любые книги и документы, не имеющие отношения к последним десяти предвоенным годам. Так называемой эпохе младотурков и армянского геноцида, к которому и сам Мустафа Кемаль тоже приложил руку.